Альтер М. – Таксидермия памяти (страница 5)

Арсений перевёл взгляд на жену Рогозина. Она смотрела не на него, а на то, что осталось от Кирюши, и её взгляд был полон не скорби, а фанатичного, пугающего обожания. Так смотрят на икону. И Арсений вдруг понял: эти люди не отпускают своих мёртвых. Они держат их мёртвой хваткой, не давая истлеть, заставляя служить себе даже после смерти.

— Я попробую, — сдался он. Ему были нужны эти деньги. Они позволили бы ему закрыть ипотеку за мастерскую. — Мне нужно помещение с холодным полом, стол и доступ к воде. И вы принесёте мне несколько рулонов пищевой плёнки и побольше соли.

Он спустился в подвал. Это действительно был огромный мраморный зал, переделанный под винный погреб. Температура здесь держалась около десяти градусов. Подходило. Хозяева принесли всё необходимое и ушли, оставив его одного с собакой. Арсений надел респиратор, двойные перчатки и защитные очки. Вид у него был, как у сапёра. Он приступил к работе. Сначала нужно было удалить внутренности, чтобы остановить гниение. Скальпель погрузился в брюшную полость.

В этот раз удар был не постепенным, как с Маркизой. Не было никакого мерцания лампы или переходных картинок. В тот момент, когда лезвие коснулось внутренних органов, Арсения словно швырнули в ледяную бездну. Он оказался запертым в низком, тёмном пространстве. Он не мог пошевелиться. Его тело — короткое, коренастое, с вывернутыми лапами — было сковано болью. Невыносимой, разрывающей болью в суставах. Это была дисплазия. Запущенная, мучительная дисплазия тазобедренных суставов, характерная для этой породы. Он лежал на холодном полу, и каждый вдох давался с трудом, потому что ожирение давило на лёгкие. Он был Кирюшей. Он был псом, который последние месяцы своей жизни провёл в агонии, будучи не в силах встать, чтобы пописать, и вынужденный мочиться под себя. Хозяева считали, что он просто «стареет». Они таскали ему дорогой корм и звали ветеринаров, которые кололи бесполезные витамины, в то время как пёс мечтал только об одном — чтобы эта боль прекратилась. Чтобы кто-нибудь смилостивился и прекратил его мучения.

Но самым страшным было не это. Самым страшным была последняя картинка. Агония случилась ночью. Сердце пса останавливалось долго, мучительно, и в этот момент он не видел хозяев. Он видел только равнодушные витражи на окнах. Он умирал в одиночестве, на том самом ковре, где его теперь и нашли. Его не усыпили из жалости. Ему дали «уйти естественным путём», растянув его мучения на месяцы. Эгоистичная любовь хозяев обрекла его на ад.

Арсений вынырнул из видения с глухим стоном. Он отшатнулся от стола и сорвал с лица респиратор. Его рвало прямо на мраморный пол винного погреба. Спазмы были настолько сильными, что он не мог вздохнуть. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он только что прожил чужую смерть. Полную, тотальную агонию. И это не было галлюцинацией. Он знал это так же твёрдо, как знал своё имя. Это были отпечатки нейронной активности, записанные на каком-то неизвестном науке уровне, возможно, в самой протоплазме, в спинномозговой жидкости, которую он потревожил скальпелем. Эти твари, Рогозины, обожавшие своего «Кирюшу», на самом деле мучили его до последнего вздоха. А теперь они хотят, чтобы он, Арсений, воссоздал этот символ их слепой любви. Чтобы чучело напоминало им не о страдании, а о «преданном взгляде».

Он вытер рот и посмотрел на раздутый труп. Теперь он знал правду. И эта правда вызывала в нём ярость. Ярость и ужас. Он больше не хотел прикасаться к этому животному. Он не хотел заточать его дух в восковую маску. Но контракт был подписан, деньги обещаны. Он сделает эту работу. Но он не станет смотреть в глаза чучелу. Никогда.

Остаток дня прошёл как в тумане. Он механически, действуя на автопилоте, очистил скелет от разложившихся тканей, засолил остатки шкуры и упаковал всё в чёрные пластиковые мешки. Ему казалось, что он сам разлагается изнутри, пропитываясь чужим отчаянием. Он погрузил мешки в фургон под брезгливым взглядом Рогозина, который стоял на крыльце, курил сигару и даже не предложил ему помыть руки. Арсений сам нашёл кран на улице и долго тёр ладони с мылом, привезённым с собой.

Выезжая из посёлка, он посмотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся дом-замок. В окне второго этажа, между тяжёлыми портьерами, стояла жена Рогозина и смотрела ему вслед. И её взгляд был абсолютно таким же пустым и стеклянным, как у чучел в его мастерской.

Дорога обратно в город заняла больше времени — пробки, ремонт моста. Арсений ехал молча, выключив магнитолу. В голове билась одна-единственная мысль: «Что делать?». Он всегда считал свой дар благословением, искусством. Теперь это казалось проклятием. Прикасаясь к мёртвым, он не просто обрабатывал кожу, он считывал информационный слепок с последних мгновений жизни. И большинство этих мгновений, как он теперь понимал, были полны боли. Даже сытая жизнь домашнего любимца чаще всего заканчивается больничной койкой, уколами, страхом и удушьем. Что же тогда хранят в себе чучела диких зверей? Паника за секунду до выстрела? Хруст костей в капкане?

Он вспомнил свою коллекцию. Десятки, сотни работ, разъехавшихся по домам заказчиков. И каждая из них — это «чёрный ящик» с записью катастрофы. Клиенты замечают что-то странное рядом с ними? Конечно, замечают. Они находятся рядом с концентрированной эманацией ужаса. Их подсознание, их древний лимбический мозг, унаследованный от рептилий, улавливает этот сигнал бедствия, но сознание не может его расшифровать. Им кажется, что это просто «чужие страхи». А на самом деле это последний крик души, замурованный в мёртвую оболочку.

Арсений остановился у супермаркета, купил бутылку водки и пачку сигарет, хотя не курил уже несколько лет. Он вернулся в мастерскую, даже не взглянув на стеллажи с чучелами. Ему казалось, что все они провожают его взглядом. Что стеклянные глаза впитывают его смятение и посылают обратно отражённый, усиленный страх. Он заперся в своей комнате наверху, задвинул шторы и сел на кровать, прямо в одежде.

«Я схожу с ума», — сказал он себе, отвинчивая пробку. Водка обожгла горло. «Нет, я не схожу с ума. Если бы я сходил с ума, я бы не мог так чётко анализировать своё состояние. Это реальность. Мир устроен сложнее, чем я думал. И я, как последний дурак, влез в него по локоть».

Он курил в темноте, глядя на тлеющий огонёк сигареты, и думал о том, что будет дальше. Он не сможет просто закрыть мастерскую. Это его жизнь, его ремесло. Но он больше не может делать вид, что ничего не происходит. Он должен научиться защищаться от этих «воспоминаний». Должен понять механизм, который запускает этот процесс. Почему с Риччи не было ничего, а с Маркизой и Кирюшей накрыло так мощно? Может быть, дело в степени страдания? Чем мучительнее была смерть, тем сильнее отпечаток?

Внезапно его осенила ещё более страшная мысль. Если он считывает память при прикосновении к свежей плоти, то что насчёт готовых работ? Ведь процесс мумификации и дубления — это консервация. Неужели информация исчезает? Или она, наоборот, запирается навсегда в структуре коллагеновых волокон? И теперь эти чучела, разбросанные по всему городу, круглосуточно транслируют в эфир предсмертную агонию, сводя с ума своих владельцев?

Он допил водку и провалился в тяжёлое, липкое забытьё без сновидений. Утром ему предстояло самое сложное — пойти в мастерскую и посмотреть в лицо своему наследию. Посмотреть на Вихря, на Маркизу, на филина и на сотни других существ, чьи тайны он хранил, сам того не ведая. И решить, что со всем этим делать дальше. Одно он знал точно: прежняя жизнь кончилась. Началась Таксидермия Памяти. И он в ней — не мастер, а один из экспонатов.

Глава вторая. Холодная радужка

Пробуждение было подобно всплытию с большой глубины — медленное, мучительное, с риском не добраться до поверхности. Арсений лежал на спине, не в силах пошевелиться и разлепить веки, а тело казалось ему свинцовой плитой, вдавленной в старый пружинный матрас. В висках стучала кровь, отбивая ритм, похожий на звук шагов за стеной, а во рту стоял привкус остывшего пепла и горького миндаля — верный спутник вчерашнего забытья. Сознание возвращалось урывками, как рваная киноплёнка: дорога от Рогозиных, супермаркет, очередь в кассу, бутылка дешёвой водки на столике, первая затяжка после многолетнего перерыва, обжёгшая горло до кашля. А потом — темнота, глубокая и вязкая, как болотная трясина, из которой его только сейчас начало вытаскивать серое утро.

Он заставил себя открыть глаза. Комната встретила его тусклым светом, сочащимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Окно выходило в колодец внутреннего двора, и солнце никогда не заглядывало сюда дальше карниза. По потолку, прямо над головой, расползлось желтоватое пятно от протечки — он смотрел на него тысячи раз, но сегодня оно показалось ему картой какого-то чужого, мёртвого континента. Арсений попытался сесть, и комната немедленно поплыла перед глазами, совершая медленный, тошнотворный оборот. Пришлось ухватиться за спинку кровати и переждать приступ головокружения.

На прикроватной тумбочке сиротливо стояла пустая бутылка и переполненная окурками пепельница. Он курил в комнате. Запах табачного дыма, впитавшийся в шторы и обивку старого кресла, казался чужеродным, почти оскорбительным — он напоминал о потере контроля. Арсений Колчин, педантичный до мелочей, никогда не позволял себе подобного. Его мастерская, его инструменты, его жизнь были подчинены строгому порядку. А теперь он лежит в прокуренной комнате, в мятой одежде, не помня, как добрался до кровати.