Альтер М. – Таксидермия памяти (страница 2)

Он говорил и сам почти верил в это. Ложь во спасение, которая стала его профессией. Елена Павловна подняла на него мокрые, полные надежды глаза.

— Вы правда сможете? А то я уже звонила в одно место, там такой мужчина грубый был, сказал: «Везите, разберёмся, сделаем в лучшем виде, как при жизни будет». Но как-то так это прозвучало... будто он про табуретку говорит, а не про живое существо. А мне нужна не табуретка. Мне нужна Маркиза. Чтобы она смотрела, как раньше. У неё взгляд был такой... мудрый. Она всё понимала.

— Покажите мне фотографии, — попросил Арсений. — Желательно последние, где видно глаза и позы.

Женщина засуетилась, полезла в сумочку за телефоном. Арсений же, воспользовавшись паузой, бегло осмотрел кошку более пристально. Трупное окоченение уже начало проходить, тело было мягким, податливым. Хорошо. Значит, с момента смерти прошло больше двенадцати часов. Кожу ещё можно снять без особых проблем. Он осторожно приподнял веко кошки. Глаз был мутный, подёрнутый белесой плёнкой. Стекловидное тело деградировало, радужка потеряла цвет.

И тут он почувствовал это.

Это было мимолётное, едва уловимое ощущение. Лёгкий, как сквозняк, холодок, пробежавший от пальцев, коснувшихся мёртвой плоти, вверх по запястью к локтю. И странный, ни с чем не сообразимый укол тревоги. Перед глазами на долю секунды вспыхнула и погасла картинка: обшарпанный угол старой кухни, залитый неестественно жёлтым солнечным светом из маленького окошка. И чувство вины. Острое, как лезвие, чувство невыполненного обещания. Видения не было. Оно просто мелькнуло, как кадр из старой киноплёнки, вставленный в чужой фильм. Арсений моргнул и отдернул руку. «Переутомление», — подумал он. Вчера он лёг в четыре утра, заканчивая покраску внутренней стороны пасти для чучела волка. Глаза просто устали, мозг дорисовывает галлюцинации.

— Вот, смотрите! — Елена Павловна протянула ему телефон. На экране была фотография кошки, сидящей на подоконнике. Взгляд у неё действительно был необычный для кошки — слишком пристальный, тяжёлый, оценивающий. Не уютно-мурлыкающий, а какой-то гипнотический. — Тут она ещё молодая была, но характер видно. Она всегда смотрела прямо в душу. Муж мой бывший её боялся до дрожи. Говорил, что по ночам она ему спать не даёт, смотрит и осуждает. А я знаю, что она просто охраняла меня.

Арсений пролистал снимки. Типичная история. Одинокая женщина, развод, отсутствие детей. Кошка стала центром вселенной, заместительным объектом для нерастраченной любви и заботы. Эта Маркиза была для неё не просто питомцем. Это был якорь, удерживающий её психику в равновесии. И теперь этот якорь исчез, и женщина тонула. Задача Арсения — создать новый якорь, чучело, которое будет обладать той же функцией, но уже ничего не требовать взамен. Идеальный питомец. Вечный.

— Я вижу характер, — кивнул он, возвращая телефон. — Взгляд действительно пронзительный. Сделаем. Глаза подберём в точности. У меня есть немецкие стеклянные заготовки ручной работы, я расписываю их вручную, добиваясь нужного эффекта глубины. Это не фабричная штамповка. Ваша Маркиза будет смотреть на вас, как раньше.

— Только вы уж постарайтесь, — женщина сжала его локоть ледяными пальцами. — Я заплачу, сколько скажете. Мне соседка вас рекомендовала, у неё пекинес уже год как спит на подоконнике, как живой. Говорит, вы волшебник.

— Я всего лишь ремесленник, — скромно улыбнулся Арсений, высвобождая локоть. — Давайте оформим документы. Вы должны понимать, что процесс займёт время. Месяца три, может, четыре. Сушка, выделка, манекен... Спешка в нашем деле — враг.

Они прошли в угол салона, где стоял антикварный бюро с бланками договоров. Арсений заполнял графы своим бисерным почерком, вписывая кличку, породу, особые приметы. Белая проточина на лбу. Белые носочки. Зелёные глаза (уточнить по фото). Поза: лежащая, голова на лапах. Елена Павловна диктовала, а её голос то и дело срывался на шёпот, словно она разговаривала с покойницей, которая лежала в корзине в двух метрах от неё, и боялась разбудить её раньше времени.

Когда с формальностями было покончено, и женщина, ещё раз всплакнув, попрощавшись с корзиной, как с живым существом, вышла в серую морось питерского вечера, Арсений закрыл за ней дверь на тяжёлый засов и перевернул табличку «Открыто» в положение «Закрыто». В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она казалась уже не такой спокойной, как раньше. В ней появился какой-то новый оттенок. Словно кто-то невидимый затаил дыхание.

Он вернулся к верстаку. Корзина с Маркизой стояла на отдельном металлическом столе, где обычно проводилась первичная обработка. Вихрь на своём каркасе всё так же застыл в вечном беге. Арсений посмотрел на борзую, потом на кошку. На сегодня, пожалуй, хватит. Он убрал инструменты, протёр столы спиртовым раствором и накрыл заготовку Вихря влажной тканью, чтобы кожа не пересохла за ночь. Маркизу нужно было убрать в холодильник, но перед этим снять с неё ошейник и ещё раз тщательно осмотреть на предмет повреждений.

Он взял кошку на руки. Тело было лёгким, почти невесомым. Смерть всегда ворует вес. Он переложил её на смотровой лоток, поправил лампу. Скальпель привычно лёг в руку. Нужно было сделать надрез для инъекции формальдегидного раствора, чтобы законсервировать ткани изнутри до момента снятия шкуры. Кончик скальпеля коснулся кожи на животе, вспоров тонкую линию.

И снова это чувство. Удар сердца, гулко отдавшийся в ушах. Перед глазами, перекрывая реальность, возникла чёткая, яркая картинка: дверной проём, из которого льётся оранжевый, пульсирующий свет. И запах. Запах палёной шерсти. И звук. Тихий, захлёбывающийся кашель где-то внизу. Арсений отшатнулся. Скальпель со звоном упал на кафельный пол. Он с ужасом уставился на мёртвую кошку. Она лежала неподвижно. Вокруг неё не было никакого дверного проёма, никакого оранжевого света. Только гул лампы дневного освещения и привычный смрад химии.

— Какого чёрта? — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, словно его поглотили войлочные стены. Такого с ним не случалось никогда. Он не верил в мистику. Он материалист до мозга костей. Он знал, что душа — это набор электрических импульсов в коре головного мозга, и когда активность прекращается, ровным счётом ничего не остаётся. Только биомасса. Белки, жиры, углеводы, которые он, Арсений, научился консервировать на десятилетия. Откуда же тогда это видение? Палёная шерсть? Чей это страх? Его собственный?

Он поднял скальпель, вымыл его и продезинфицировал заново. Руки слегка дрожали. Он заставил себя снова приблизиться к кошке. Маркиза лежала на боку, с чуть приоткрытой пастью, из-под верхней губы выглядывал кончик розового языка. Обычный дохлый кот. Арсений сделал надрез увереннее. Игла с формалином вошла в брюшную полость. Раствор пошёл по сосудам, вызывая характерное побледнение тканей. На этот раз ничего не произошло. Никаких картинок, никаких звуков. Тишина. Он облегчённо выдохнул. Показалось. Определённо, переутомление. Надо больше спать и меньше кофе. Доделав инъекцию, он убрал тело в холодильную камеру, в специальный отсек для «свежих» поступлений, и тщательно вымыл руки с мылом.

Остаток вечера прошёл скомканно. Он пытался читать, но строки расплывались перед глазами. Тогда он включил телевизор, но бессмысленный поток новостей только раздражал. В квартире над мастерской, которую он снимал у того же домовладельца, было холодно и неприютно. Холостяцкая берлога, заставленная книгами по анатомии и каталогами таксидермических принадлежностей. Он жил один. Давно. Когда-то, ещё в юности, у него была девушка, которая, увидев его первую работу (чучело вороны), назвала его некромантом и сбежала, громко хлопнув дверью. С тех пор он предпочитал общество мёртвых — они не предавали и не требовали к себе сложных эмоций.

Он лёг спать далеко за полночь. Сон пришёл быстро, но был он рваным, душным. Арсению снилось, что он находится в длинном коридоре коммунальной квартиры. Вдоль стен стояли чучела зверей, но это были не его работы. Они были кривыми, нелепыми, с оскаленными пастями, из которых торчали куски пожелтевшей пены. И все они смотрели на него. Их стеклянные глаза вращались в глазницах, следя за каждым его шагом. А в конце коридора горела та самая оранжевая дверь. Из-под неё валил дым, пахнущий горелой шерстью. И женский голос, очень знакомый, похожий на голос Елены Павловны, истошно кричал: «Маркиза! Маркиза, выходи!».

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то у горла. За окном брезжил серый рассвет. Петербург тонул в тумане, который скрадывал очертания крыш, делая город плоским и ирреальным, похожим на плохо проработанную театральную декорацию. Арсений сел на кровати и долго смотрел в одну точку на стене, где отслаивались старые обои. Сон был настолько ярким и детальным, что утренняя реальность казалась тусклой подделкой. Ему потребовалось усилие воли, чтобы встать, умыться ледяной водой и сварить крепкий кофе. Кофе вернул ощущение контроля.

День начался по расписанию. Первой задачей была работа над Вихрем. Арсений спустился в мастерскую, открыл жалюзи, впуская скудный дневной свет в дополнение к электрическому, и размотал влажную ткань с заготовки. Кожа борзой за ночь слегка подсохла, но всё ещё оставалась эластичной. Он замесил новый состав глины и клея для лепки лицевых мышц. Это была самая медитативная часть работы — по кусочку, по волокну восстанавливать анатомию морды, которая уже была разрушена временем. Каждая мышца на скульптурной модели должна была лечь так, как задумала природа, чтобы под кожей проступили верные тени и выпуклости. Арсений работал сосредоточенно, и постепенно странный осадок от вчерашнего видения и ночного кошмара рассеялся. Жизнь входила в привычную колею.