Альтер М. – Сон на продажу (страница 5)

Павел судорожно нажал на спусковой крючок. Осечка. Магазин был пуст. Он бросил пистолет и попытался бежать, но поскользнулся на луже крови Виктора. Упал.

Донор настиг его в три прыжка. Он навалился сверху, придавив к грязному бетону. Его руки сомкнулись на горле Павла.

Аркадий Разумовский переживал удушение вместе с Павлом. Он чувствовал, как напрягаются мышцы предплечий донора. Как хрустят хрящи гортани под его пальцами. Как бьется в агонии тело жертвы. И самое ужасное — он не мог отвести взгляд. Донор заставлял его смотреть в глаза умирающего Павла.

— Видишь? — шептал донор, и его мысленный голос звучал в голове Разумовского, перекрывая хрипы Павла. — Вот она, цена твоего развлечения. Ты хотел настоящих эмоций? Получай. Это — страх. Это — боль. Это — смерть. Чувствуешь, как сладко?

Глаза Павла закатились. Тело обмякло. Донор разжал руки и тяжело поднялся. Его плечо кровоточило, но он, казалось, не замечал этого. Он стоял над тремя трупами в гулком техническом тоннеле, и выражение его лица было странно умиротворенным. Сытым.

Он повернулся и побрел обратно в свою каморку. Ему нужно было обработать рану и отдохнуть. Но перед этим он снова обратился к своему пассажиру.

— Первый раунд за мной, — сказал он. — Но игра только начинается. Твои люди будут искать тебя. Пришлют еще. Я буду ждать. А пока... отдыхай. Набирайся сил. Ты мне еще понадобишься.

Он сел на матрас, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыл глаза. И Аркадий Разумовский вдруг почувствовал, как его собственное сознание затягивает в темную, вязкую пустоту. Это не было сном. Это было что-то вроде вынужденного бездействия, паузы, которую взял хозяин тела.

В этой паузе, в этой кромешной тьме, Разумовский остался наедине с самим собой. Но он уже не был прежним Аркадием Сергеевичем. В нем поселилось нечто чужое. Тень донора. Отпечаток его личности, его желаний, его жестокости. И хуже всего было то, что эта тень не вызывала у него отторжения. Она вызывала... любопытство.

Он вспомнил, как донор говорил о «коллекции». О моментах перехода. О вкусе чужого страха. И поймал себя на мысли, что хочет попробовать это снова. Не просто увидеть, а почувствовать самому. Стать не наблюдателем, а участником.

Эта мысль напугала его. Но страх быстро прошел. Вместо него пришло смирение. А затем — предвкушение.

В особняке на Верхнем Ярусе аварийные огни погасли. Дом погрузился в тишину и мрак. Лишь в спальне, где лежало тело Аркадия Разумовского, мерцал экран монитора жизненных показателей. Линия энцефалограммы, прежде хаотичная, стала упорядоченной. Она приобрела ритм, характерный для глубокого, спокойного сна. Но с одним отличием. Альфа-ритмы были не его. Они принадлежали Мусорщику-17/В.

Тело на кровати улыбнулось. Уголки губ, прежде опущенные в гримасе ужаса, поползли вверх. Улыбка была чужой, хищной, не свойственной лицу пресыщенного миллиардера.

Где-то в недрах Нижнего Сектора донор тоже улыбался во сне. Ему снился светлый, просторный дом на Верхнем Ярусе. И охота, которая там начнется, когда придет время.

Дождь за окнами обоих миров усилился, превратившись в ливень. Он хлестал по стеклам бронированных пентхаусов и заливал ржавые крыши трущоб. Вода не различала сословий. Она соединяла верх и низ в единую грязную лужу, где отражалось серое, беззвездное небо.

Глава 3. Зеркало с той стороны

Время в пустоте текло иначе. Оно не имело ни меры, ни направления — лишь вязкое, бесконечное «сейчас», в котором сознание Аркадия Сергеевича Разумовского болталось, словно щепка в болотной жиже. Он не спал и не бодрствовал. Он был лишен тела, лишен зрения, слуха, осязания, но при этом мучительно, невыносимо осознавал собственное существование. Это было похоже на погружение в сенсорную депривационную камеру, только лишенную спасительной кнопки выхода. Тишина давила на барабанные перепонки, которых больше не было. Темнота жгла сетчатку, оставшуюся где-то там, в мире материи.

В этой пустоте не было даже мыслей в привычном понимании. Скорее, обрывки образов, всплывающие из глубин памяти и тут же растворяющиеся без следа. Детство в родовом поместье, давно снесенном под строительство нейроцентра. Лицо матери — строгое, лишенное тепла, каким оно было при жизни. Первый миллион, заработанный на перепродаже патентов на устаревшие нейрошунты. Вкус настоящего апельсина, съеденного двадцать лет назад, когда фрукты еще можно было купить не в синтезированном виде. Все это проносилось перед внутренним взором, не задерживаясь, не вызывая эмоций.

А затем из этой пустоты начало проступать нечто иное. Не его воспоминания. Чужие.

Сперва — запах. Тот самый, что преследовал его с момента подключения: плесень, ржавчина, застарелый пот. Затем — звуки. Гул далеких генераторов, капанье воды, скрежет ржавых петель. И наконец — свет. Тусклый, болезненно-желтый свет единственной лампочки, свисающей на скрученном проводе с низкого потолка.

Аркадий Сергеевич «открыл глаза» и снова оказался в теле донора.

Мусорщик-17/В сидел на своем матрасе, привалившись спиной к холодной бетонной стене. Он не спал. Он просто сидел с закрытыми глазами, погруженный в себя, и ждал. Чего? Этого Разумовский пока не понимал. Но он чувствовал состояние донора так же отчетливо, как свое собственное. И состояние это было... умиротворенным. Сытым. Так хищник отдыхает после удачной охоты, переваривая добычу.

Плечо, в которое попала пуля, тупо ныло. Донор обработал рану кое-как: залил техническим спиртом, наложил тугую повязку из обрывков старой простыни. Боль его не беспокоила. Он привык. Его тело было покрыто шрамами — следами прошлых стычек, падений, драк. Каждый шрам имел свою историю, и Разумовский вдруг осознал, что может «прочитать» эти истории, если захочет. Память тела донора была открыта для него.

Но он не хотел. Он боялся того, что может там увидеть. Боялся, что чужие воспоминания окончательно размоют границы его собственной личности.

— Проснулся, — произнес донор мысленно, и в этом беззвучном голосе послышалось нечто вроде удовлетворения. — Долго же ты приходил в себя. Я уж думал, твой разум не выдержал и рассыпался. Такое бывает. Слабые умы ломаются, как сухие ветки.

Разумовский попытался ответить. Сформулировать мысль, облечь ее в слова и «произнести» так, чтобы донор услышал. Это потребовало невероятного усилия. Словно он пытался кричать в подушку, набитую ватой.

— Что... тебе... нужно? — выдавил он наконец.

Донор усмехнулся. Усмешка вышла кривой, однобокой — видимо, сказывалась усталость.

— Мне? — переспросил он с издевкой. — Ты сам пришел ко мне. Сам заплатил. Сам открыл дверь. А теперь спрашиваешь, что мне нужно? Забавный ты, богач. У вас там, наверху, все такие? Покупаете билет в ад, а потом удивляетесь, что там жарко.

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Повязка на плече натянулась, причиняя боль, но он лишь поморщился.

— Мне нужно то же, что и тебе, — продолжил он после паузы. — Чувствовать. Жить по-настоящему. Только я делаю это сам, своими руками. А ты — через других. Ты — паразит, богач. Ты присосался к моим снам, к моей боли, к моей ярости, потому что сам — пустой. В тебе нет ничего своего. Ты даже бояться по-настоящему не умеешь, пока тебе не покажут как.

Эти слова хлестнули Разумовского сильнее, чем любое физическое воздействие. Потому что в них была правда. Вся его жизнь — коллекционирование чужих эмоций через нейросеть, через покупку снов, через симуляции. Он был богатейшим человеком в этом секторе, но его душа была нищей. И вот теперь эта душа оказалась в плену у того, кто умел чувствовать слишком сильно, слишком ярко, слишком жестоко.

— Я не паразит, — попытался возразить он, но голос его мысли звучал слабо и неубедительно. — Я... я просто хотел...

— Что? — перебил донор. — Острых ощущений? Щекотки нервов? Ты получил. Теперь наслаждайся. Мы с тобой надолго. Пока я не решу иначе.

Он снова закрыл глаза, но на этот раз Разумовский почувствовал, что донор не отключается. Он что-то замышляет. Его сознание работало, как хорошо смазанный механизм, прокручивая варианты, строя планы. И Разумовский, связанный с ним неразрывной нитью, мог улавливать обрывки этих планов.

Они были чудовищны.

Донор не собирался останавливаться на убийстве Павла и охранников. Он рассматривал их как досадную помеху, которую пришлось устранить. Его настоящая цель была там, наверху. В мире, где дождь пахнет озоном, а не гарью. В мире, который он видел через глаза Разумовского. Особняк, картины, мягкие ковры, чистые простыни. Все это казалось ему не соблазном, нет. Он не завидовал богатству. Он презирал его обладателей. Они были для него не людьми, а... скотом. Ухоженным, откормленным, лишенным инстинкта самосохранения скотом, который сам просится на бойню.

— Ты хочешь попасть наверх? — спросил Разумовский, уже зная ответ.

— Я уже там, — ответил донор. — Через тебя. Твои глаза — мои глаза. Твои уши — мои уши. Я вижу твой дом. Я чувствую его запах. Я знаю его планировку. Осталось немного: научиться управлять твоим телом. И тогда...

Он не договорил. Но Разумовский и так понял. Тогда донор сможет не только видеть и слышать, но и действовать. Его руки будут двигать руками покупателя. Его ноги понесут тело миллиардера по коридорам особняка. И горе тому, кто встретится на пути.