Альтер М. – Съешь меня, если сможешь (страница 7)

Дверь в ее келью медленно, со скрипом, отворилась.

В проеме стояла Тьма. Не просто отсутствие света, а живая, осязаемая субстанция, которая колыхалась и дышала. От нее веяло холодом и запахом — тем самым, сладковато-гнилостным, запахом «сада». Алиса вжалась в угол. Она не видела ни фигуры, ни движения, но знала: оно здесь. Нечто, что пришло за ней.

Из темноты коридора донесся звук. Влажное, скользкое шлепанье, как будто кто-то огромный и бесформенный полз по полу. Или множество кого-то. Звук приближался. Алиса зажмурилась, приготовившись к худшему.

Но в следующую секунду свет вспыхнул вновь — резко, ослепительно. Алиса инстинктивно прикрыла глаза ладонью, а когда отняла руку, дверь была закрыта. Комната была пуста. Только на полу, точно по центру, стоял поднос. На нем не было миски с мясом. Вместо нее стояла высокая стеклянная банка, наполненная мутной жидкостью, в которой плавало что-то белесое. Рядом — записка.

Дрожа от пережитого ужаса, Алиса подползла к подносу. Записка была написана от руки, тем же грубым шрифтом, но на этот раз с издевательской вежливостью.

«ДОРОГАЯ ВЕРА!

МЫ УСЛЫШАЛИ ТВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ. ГОЛОДОВКА — ЭТО СМЕЛО. НО ПОМНИ: В ЭДЕМЕ ГОЛОДАЮТ ТОЛЬКО МЕРТВЫЕ.

СЕГОДНЯ У ТЕБЯ ОСОБОЕ МЕНЮ. ЭТО ТВОЙ ШАНС. СЪЕШЬ — И ВЫЙДЕШЬ НА НОВЫЙ УРОВЕНЬ. ОТКАЖЕШЬСЯ — И ВСТРЕТИШЬСЯ С ТЕМИ, КТО ПРИХОДИТ В ТЕМНОТЕ.

ПРАВИЛО НОМЕР СЕМЬ: ХИЩНИК ВСЕГДА ОСТАВЛЯЕТ СЛЕД».

Алиса перевела взгляд на банку. Белесый объект внутри медленно перевернулся, и она увидела это. Человеческое ухо. Аккуратно отрезанное, с капелькой запекшейся крови на мочке. В сердцевине ушной раковины блестела маленькая сережка — простое колечко, точно такое же, какое носил ее менеджер Кирилл.

Мир поплыл перед глазами. Алиса отшатнулась, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Значит, это правда. Они не шутят. Хищники оставляют след. И они уже добрались до внешнего мира. Или… до тех, кто остался за кулисами.

Тошнота подкатила с новой силой. Она смотрела на ухо, плавающее в банке, и понимала: голодовка закончилась, едва начавшись. Они нашли способ заставить ее есть. Потому что теперь на кону стояли не только ее принципы, но и жизни других людей. И с каждым ее отказом меню будет становиться все более… личным.

Экран над кроватью снова мигнул, и на нем высветился новый отсчет.

03:59:59.

На этот раз времени было больше. Но Алиса знала: когда он истечет, ей придется сделать выбор. И любой выбор будет вести в бездну.Глава 2. Трапеза в темноте

Пробуждение было похоже на всплытие из глубины вязкого, черного масла. Сознание возвращалось урывками, болезненными толчками, каждый из которых отдавался тупой болью в висках. Алиса попыталась открыть глаза, но веки, казалось, были налиты свинцом. Она услышала звук — ритмичное, назойливое попискивание, как от кардиомонитора, — и почувствовала запах. На этот раз не мяса. Пахло антисептиком, спиртом и еще чем-то неуловимо стерильным, больничным. Запах пропитывал воздух, густой и холодный, забирался в ноздри и оседал на языке горьковатым химическим привкусом.

Она лежала на чем-то жестком и холодном. Спина ныла, а в левом локтевом сгибе ощущалось жжение, словно там торчал катетер, впивающийся в вену при каждом ударе сердца. Алиса заставила себя разлепить веки. Свет ударил по глазам — резкий, люминесцентный, безжалостный, — и она застонала, пытаясь прикрыть лицо рукой. Но рука не слушалась. Что-то удерживало запястье, пристегивая его к металлическому поручню кровати. Кожаный ремень, широкий, с грубой строчкой, врезался в кожу при малейшем движении.

Паника, притупленная наркотическим дурманом, лениво шевельнулась где-то в глубине сознания. Алиса дернулась, загремев пряжкой. Бесполезно. Она приподняла голову, превозмогая головокружение, и осмотрелась. Это была не ее келья. Комната напоминала лазарет в полевых условиях или процедурный кабинет в каком-то ветхом, забытом богом учреждении. Белые кафельные стены с желтоватыми потеками, напоминающими застывшие слезы. Стеллажи с пустыми стеклянными банками, в мутных глубинах которых когда-то, возможно, хранились медицинские инструменты или образцы тканей. Древний автоклав с облезшей эмалью в углу, похожий на безмолвного стража. И тишина, нарушаемая только писком прибора, к которому она была подключена, да ее собственным прерывистым дыханием.

На соседней койке, отделенной от нее узким проходом, кто-то лежал. Алиса скосила глаза, стараясь не делать резких движений, которые могли бы привлечь внимание. Человек был укрыт серым одеялом до подбородка, так что виднелась лишь макушка со спутанными темными волосами. Грудная клетка под одеялом мерно вздымалась и опускалась. Живой. Или живая. Одеяло было тонким, казенным, и сквозь него проступали очертания хрупкого, почти детского тела.

— Эй, — прохрипела Алиса. Голос был чужим, скрипучим, словно несмазанная дверная петля. Она прокашлялась, пытаясь увлажнить пересохшее горло, которое саднило так, будто она наглоталась стекловаты. — Эй, вы меня слышите?

Человек на соседней койке не пошевелился. Алиса повторила громче, уже с оттенком отчаяния, которое прорывалось сквозь наркотическую завесу. Ответом была все та же мерная, невозмутимая тишина. Тогда она перевела взгляд на свою пристегнутую руку. Пальцы казались восковыми, ногти — синеватыми, с траурной каймой у основания. Кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок, а вены проступали слишком явно, словно их обвели синим фломастером. Сколько она здесь пролежала? Что ей вкололи? И главное — зачем?

Перед глазами вспыхнула картина: высокий силуэт в дверном проеме, блеск металла, спокойный, лишенный эмоций голос: «Твоя аудитория хочет зрелищ». Зрелищ. Значит, это все еще шоу? Или тщательно продуманная пытка, замаскированная под шоу? Алиса вспомнила женщину в техническом коридоре, ее залитое кровью лицо, волокна плоти, свисающие изо рта, словно спагетти из мясного соуса. Это не могло быть постановкой. Актриса так не сыграет. В ее глазах стоял настоящий, ничем не прикрытый голод — всепоглощающий, стирающий личность, превращающий человека в одержимый пустотой сосуд.

Писк монитора участился, вторя ее сердцебиению. Алиса попыталась успокоиться, применить дыхательные техники, которым учила подписчиков в своих прямых эфирах. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на шесть. Но техники не работали. Страх был слишком силен, слишком глубоко проник в каждую клетку. Он поселился в ней на молекулярном уровне, превратившись в постоянный, ноющий звук в затылке, похожий на тот самый гул, что преследовал ее в келье. Этот звук вибрировал в костях черепа, накладываясь на писк монитора, создавая какофонию тревоги.

Внезапно дверь в другом конце комнаты отворилась с тихим, хорошо смазанным звуком, который совершенно не вязался с общей атмосферой запустения. Алиса замерла, превратившись в слух. Вошли двое. Она узнала первого — того самого, кто сделал ей укол. Высокий мужчина в длинном сером плаще, похожем на медицинский халат, только более грубого покроя, из плотной, почти брезентовой ткани. Лицо его, теперь полностью освещенное лампами, оказалось неожиданно обыкновенным: тонкие черты, бледная кожа, зачесанные назад светлые волосы, аккуратная короткая борода, в которой уже проглядывала ранняя седина. Никаких шрамов, никакой демонической ауры. Обычный человек лет сорока, похожий на университетского профессора или врача, которому приходится сообщать родственникам о смерти пациента. Но глаза — светло-серые, почти бесцветные, как у выцветшей фотографии, — смотрели с абсолютным, леденящим равнодушием. Он не был зол, не наслаждался ее страхом. Он просто выполнял свою работу, как патологоанатом за секционным столом, для которого тело — лишь набор тканей и жидкостей.

Вторым был охранник — или надзиратель. Плотный, коротко стриженный мужчина в камуфляжных штанах и черной футболке, обтягивающей мощный торс. Лицо его, с тяжелой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, напоминало бульдога. Двигался он с той особой, экономной грацией, которая свойственна людям, привыкшим к физическому насилию. В руках он держал поднос. Алиса сразу узнала этот поднос — темный металл, та же глубокая глиняная миска, тот же ломоть хлеба, на этот раз не черного, а какого-то серого, словно испеченного из смеси золы и муки.

— Очнулась, — констатировал мужчина в плаще, останавливаясь у изножья ее кровати. Он говорил тихо, почти интимно, но голос его странным образом заполнял все пространство, отдаваясь легкой вибрацией в костях, как инфразвук. — Отлично. Метаболизм у тебя хороший, это радует. Долго продержишься. Признаться, я ожидал, что ты окажешься более хрупкой. Веганы часто страдают от скрытых анемий, но у тебя, видимо, был грамотный диетолог.

— Кто вы? — выдохнула Алиса, ненавидя себя за дрожь в голосе, за то, как он срывался на сип. — Что это за место? Я требую адвоката. Я подписала контракт, но это… это похищение. Это незаконно. Вы не имеете права держать меня здесь.

Профессор (она решила называть его так, потому что это слово лучше всего подходило к его отстраненной, изучающей манере) чуть склонил голову набок, разглядывая ее с тем же самым выражением спокойного интереса, с каким энтомолог разглядывает редкого жука, приколотого булавкой к бархату.