Альтер М. – Проклятый театр (страница 3)
Текст пьесы «Тени забытых предков» лежал перед ним. Помимо основного текста, на полях были многочисленные пометки Горчакова. «Здесь – пауза, но не молчание, а слушание», «Эту фразу произнести шёпотом, глядя в третью кулису слева – там всегда кто-то есть», «На этом слове сердце должно замирать».
Артём перелистнул страницу и увидел, что к пьесе прилагались дополнительные материалы – выдержки из каких-то гримуаров, схемы символов, напоминающие пентаграммы, но более сложные и витиеватые. На одной из схем был изображён человек в центре круга, а вокруг – множество протянутых к нему рук из тени.
Он с отвращением отодвинул папку. Это переходило все границы. Это было уже не искусство, а какая-то оккультная ерунда. «Никогда не произносите его вслух в одиночестве». Глупости.
Желая доказать самому себе, что он не поддаётся на эту дешёвую мистику, Артём встал, взял папку и громко, с вызовом, начал читать монолог Леонида, который им предстояло разбирать завтра.
«…И призываю я силы, что пребывают во тьме меж мирами! Силы забвения и вечного сна! Услышьте голос мой! Я, живой, дерзаю ступить на ваш порог! Я приношу в дар свою тоску, свою боль, своё сердце, что бьётся в груди в надежде и страхе! Явитесь! Дайте мне знак!»
Он стоял посреди тёмной гостиной, его голос гулко отдавался в пустой квартире. Он ждал, что почувствует – возможно, лёгкую дрожь, возможно, глупое смущение. Но он не ожидал, что произойдёт следующее.
Лампа на столе мигнула и погасла. Комната погрузилась в кромешную тьму. Одновременно с этим Артём почувствовал резкий, пронзительный холод. Не просто холодный воздух, а леденящее дуновение, исходящее из угла комнаты. И в этом углу, в густой тени, ему почудилось движение. Что-то тёмное, бесформенное, но огромное, шевельнулось и замерло, уставившись на него парой точек, в которых не было ни капли света.
Сердце Артёма замерло. Он не дышал. Он смотрел в угол, и его охватил первобытный, животный ужас. Он чувствовал присутствие. Чужое, враждебное, невыразимо древнее.
И тогда из угла, из той самой тени, донёсся звук. Тихий, едва различимый, похожий на скрип старого дерева. Но через мгновение Артём с ужасом осознал, что это был не скрип. Это был шёпот. Один-единственный, растянутый, пронизанный ледяным злобой слог:
«Вхо-о-о-д…»
Лампа снова зажглась. Комната была пуста. Холод отступил. Но запах – сладковатый, тлетворный запах тления и ладана – висел в воздухе ещё несколько секунд.
Артём стоял, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться. Папка с пьесой выпала у него из рук и с глухим стуком упала на пол.
Он понял, что Горчаков не шутил. Игра уже началась. И ставка в этой игре была не карьерой, не славой и не деньгами. Ставкой была его жизнь. И, возможно, его душа.
Глава вторая. Кости и шепот
Первые лучи утреннего солнца, бледные и жидкие, безуспешно пытались пробиться сквозь слои пыли на окне Артёма. Он сидел на краю кровати, уставившись в пустоту, и медленно, с трудом, возвращался в реальность. Руки его всё ещё дрожали. Во рту стоял вкус меди и страха.
Он не спал всю ночь. После того, как свет зажёгся, а ледяное присутствие исчезло, он провёл несколько часов, застыв у стены, не в силах сдвинуться с места. Потом, уже под утро, он собрал все свои силы, чтобы поднять с пола папку с пьесой. Он сделал это с отвращением, будто брал в руки ядовитую змею. Папка лежала теперь на столе, и её потёртая кожаная обложка казалась ему зловещим глазом, наблюдающим за ним.
«Вхо-о-о-д…»
Этот шёпот звенел в его ушах, навязчивый и неумолимый. Он пытался убедить себя, что это была галлюцинация. Нервное истощение, переутомление, внушение после странного разговора с Горчаковым. Но его всё тело, его инстинкты кричали обратное. Это было реально. Что-то пришло. Что-то ответило на его вызов.
Он посмотрел на часы. Без пятнадцати десять. Репетиция в десять. Мысль о возвращении в тот особняк, о встрече с горящим взглядом Горчакова и бледными, отрешёнными лицами актёров вызывала у него приступ тошноты. Но мысль о том, чтобы остаться здесь, один на один с этой папкой и с памятью о вчерашней ночи, была ещё страшнее. Горчаков знал. Он предупреждал. Значит, у него могли быть ответы. Или, по крайней мере, иллюзия защиты.
Собрав волю в кулак, Артём принял ледяной душ, который немного привёл его в чувство. Он оделся во всё тёмное, словно собираясь на похороны. Последним, что он сделал перед выходом, был нервный взгляд на папку. Он не мог оставить её здесь, но и брать с собой не хотел. В конце концов, он сунул её в свой поношенный рюкзак, чувствуя себя так, будто нёс в себе бомбу.
Дорога до Остоженки пролетела в тумане. Он не замечал ни людей в метро, ни уличного шума. Он был внутри себя, в замкнутом кругу страха и отчаяния. Подойдя к чёрному забору с пиками, он на мгновение замер, глядя на мрачный особняк. Сегодня он казался ещё более враждебным. Плющ на стенах теперь выглядел не как украшение, а как цепи, сковывающие древнее зло. Стрельчатые окна напоминали пустые глазницы черепа.
Дверь с головой химеры была закрыта. Артём сжал молоток, чувствуя холод металла сквозь перчатку. Он ударил один раз, и звук снова ушёл внутрь, не получив отклика в мире живых. Но на этот раз дверь открылась почти сразу. В проёме снова стояла та же худая женщина в чёрном. Её бледное, невыразительное лицо было точной копией вчерашнего.
– Вы опаздываете на три минуты, – произнесла она ровным, безжизненным тоном. – Маэстро не любит, когда нарушают его расписание.
Артём лишь кивнул и шагнул внутрь. Гробовая тишина и запах ладана с тлением снова обволакивали его, но на этот раз в этом был почти что уют. По крайней мере, здесь он был не один.
– Репетиция в бальном зале, – сказала женщина и, развернувшись, поплыла вперёд по коридору, указывая ему путь.
Они поднялись по лестнице. Сегодня в коридоре второго этажа горело больше бра, но их тусклый, мерцающий свет лишь подчёркивал глубину теней. Из-за двери бального зала доносились приглушённые голоса. Женщина отворила дверь и пропустила Артёма внутрь, после чего бесшумно исчезла.
В зале было почти так же мрачно, как и вчера. Семён, техник, возился с осветительными приборами, устанавливая несколько прожекторов, которые выхватывали из полумрака островки будущей сцены. Актеры уже собрались. Алиса, в тёмном спортивном костюме, сидела на стуле, уткнувшись в текст, её рыжие волосы были собраны в беспорядочный пучок. Виктор Лужский что-то тихо говорил Ольге Строгановой, та кивала с невозмутимым видом. Марк Шестов, бледный и нервный, теребил в руках какой-то амулет.
Их взгляды устремились на Артёма. Он почувствовал себя лабораторным животным.
– Ну, вот и наш главный герой, – произнёс Виктор, прерывая разговор. – Как настроение, коллега? Выглядишь ты, прости за прямоту, как будто всю ночь гулял с привидениями.
Артём заставил себя улыбнуться. – Что-то вроде того. Не выспался.
– Здесь многие не высыпаются, – тихо сказала Ольга Строганова, её аристократические черты лица были отмечены печатью усталости. – Этот дом… он не способствует спокойному сну.
В этот момент из глубины зала появился Горчаков. Он был одет в тот же бархатный пиджак, но сегодня на шее у него болталась странная подвеска – тёмный, отполированный камень в серебряной оправе, испещрённый мелкими символами. Его горящие глаза сразу же нашли Артёма.
– Волков, – произнёс он, и его голос прозвучал как удар хлыста. – Вы последовали моему совету? Вы не читали текст в одиночестве?
Все замерли, смотря на Артёма. Он почувствовал, как кровь приливает к его лицу.
– Я… я пробежался глазами, – солгал он, опуская взгляд.
Горчаков подошёл ближе. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. – Не лгите. Я чувствую на вас его запах. Холод пустоты. Вы призвали, и вам ответили. Что вы видели?
Артём сглотнул. Давить было бесполезно. Этот человек видел его насквозь.
– Холод, – прошептал он. – Тень в углу. И… шёпот.
Горчаков медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул странный огонёк – смесь торжества и тревоги. – «Вход», да?
Артём лишь кивнул, не в силах вымолвить слово.
– Что за чёрт? – вмешался Виктор. – Какие шёпоты? Ребята, мы тут спектакль ставим или на сеанс чёрной магии собрались?
– А разве это не одно и то же? – тихо сказала Алиса, не поднимая глаз от текста.
Горчаков повернулся к Виктору. – Мы ставим ключ. Ключ, который отопрёт дверь. И то, что произошло с Артёмом – это знак. Дверь приоткрылась. Она почуяла ключ. Теперь мы должны быть особенно осторожны. И особенно точны. Каждое движение, каждое слово, каждая пауза должны быть выверены. Мы не играем персонажей. Мы становимся точками входа. Вы, Лужский, – точка сомнения, без которой вера не имеет силы. Вы, Строганова, – точка знания, мост между мирами. Вы, Ветринская, – точка притяжения, магнит для того, что по ту сторону. А вы, Волков, – главный проводник. Ваша вера, ваше отчаяние – это сила, которая повернёт ключ.
Он обвёл всех своим пламенеющим взглядом. – Сегодня мы начнём с мизансцен. Первая сцена. Кабинет Леонида. Семён!
Техник щёлкнул выключателем. Несколько прожекторов выхватили из тьмы участок паркета, условно обозначавший кабинет. Были обозначены стул (камин), стол и дверь. Горчаков указал Артёму на центр.
– Выходите. Ваш монолог. Вы только что прочитали ритуал из гримуара. Вы ещё не верите до конца, но отчаяние толкает вас на этот шаг. Вы произносите слова призыва. Помните, вы не колдуете. Вы умоляете. Вы предлагаете сделку.