Альтер М. – Призрачная больница (страница 5)

Лестница казалась еще более крутой и длинной, чем ночью. Каждый ее шаг гулко отдавался в тишине. На третьем этаже было темнее, чем внизу. Воздух был суше, пыльнее. Дверь в архив она оставила приоткрытой в прошлый раз. Теперь она вошла внутрь без колебаний.

Она направилась прямо к стеллажу с журналами назначений. Папки были отсортированы по годам. Ее интересовал последний период работы больницы – конец восьмидесятых, начало девяностых. Она нашла нужные тома и принялась за изучение.

Журналы были огромными, в толстых кожаных переплетах. В них вносились данные о назначении лекарств по палатам. Она листала страницы, покрытые ровным врачебным почерком. Большинство записей были рутинными: анальгин, кофеин, витамины.

И вот она нашла то, что искала. Палата 220. Запись датирована 12 марта 1991 года.

*«Палата 220. Ребенок: Николаева Лида, 5 лет. Диагноз: Острый лейкоз. Назначено: Аминазин 2,5% – 1 мл в/м на ночь. Циклофосфан – по схеме».*

Аминазин. Сильнодействующий нейролептик. Ребенку? При лейкозе? Это было странно. Аминазин применялся при психозах, не при онкологии. Зачем его кололи умирающей от рака девочке?

Анна продолжила листать. Назначения Лиде Николаевой повторялись изо дня в день. Аминазин, циклофосфан, обезболивающие. Состояние ребенка, судя по кратким пометкам, steadily ухудшалось.

И вот последняя запись от 2 апреля 1991 года.

«Палата 220. Николаева Лида. Состояние крайне тяжелое. Температура 39,5. Сознание спутанное. Назначено: Аминазин – 1 мл, морфий – 1% 0,5 мл. Для купирования возбуждения».

И ниже, уже другим почерком, мелким и неразборчивым: «В 23:40 констатирована смерть. Тело передано в патологоанатомическое отделение».

Анна закрыла журнал. Сердце сжалось от жалости. Бедная девочка. Умирать в пять лет, в этом мрачном месте, под капельницами с химией и сильнодействующими психотропами. Ее плач, ее тоска… это было объяснимо. Ее душа, застрявшая здесь, не могла найти покой.

Но почему аминазин? Чтобы она не кричала от боли? Чтобы была спокойнее? Это казалось жестоким.

Анна решила поискать другие дела, связанные с палатой 220 или с хирургическим крылом. Она вернулась к стеллажам с историями болезней и стала выискивать папки за 1991 год. И вот она нашла нечто интересное. Не историю болезни, а тонкую картонную папку с грифом «Служебное расследование. Инцидент от 15.04.1991».

Она с замиранием сердца открыла ее.

Внутри лежало несколько машинописных листов. Это был акт о пожаре в хирургическом крыле, произошедшем через две недели после смерти Лиды Николаевой.

«…возгорание произошло в ночное время в операционной №3… предположительная причина – короткое замыкание электропроводки… при проведении срочной операции… погибли хирург Захаренко В.П., операционная сестра Кравцова И.И., анестезиолог Поляков С.Д., а также пациент…»

Имя пациента было тщательно замазано черными чернилами. Нельзя было разобрать ни одной буквы.

Далее шло описание последствий пожара. Выгорела одна операционная, задымлению подверглось все хирургическое крыло. Но самое интересное было в приложении – отчете пожарной службы. Там черным по белому было написано: «…версия с коротким замыканием маловероятна, так как рубильник на этаже был отключен… источник возгорания локализован в центре операционной… на полу обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости…»

Иными словами, пожар был поджогом.

Анна лихорадочно перелистывала страницы. Было ли возбуждено уголовное дело? Кто был тем пациентом? Почему его имя скрыто?

Она нашла еще один документ – распоряжение главного врача от 20.04.1991. «В связи с аварией хирургическое крыло закрыть на реконструкцию. Больницу подготовить к плановой реорганизации».

И все. На этом документация заканчивалась. Больница была закрыта через полгода, в конце 1991 года, официально – «в связи с оптимизацией сети медицинских учреждений».

Анна отложила папку. В голове у нее складывалась мозаика, но картина получалась пугающей. Смерть девочки. Поджог в хирургии через две недели. Погибшие врачи. Анонимный пациент. И полное замалчивание происшествия.

Она снова посмотрела на запертый металлический шкафчик. Что в нем? Более детальные отчеты? Имя пациента?

Она подошла к нему и потрясла. Шкафчик был тяжелым и не поддавался. Замок был качественным. Она огляделась в поисках чего-то, что могло бы помочь его вскрыть. В углу архива валялась груда старого металлолома – сломанные лампы, части от стеллажей. Среди всего этого хлама она заметила ломик. Ржавый, но крепкий.

Взяв его в руки, она подошла к шкафчику. Совесть медика и законопослушного гражданина на секунду возмутилась – она собиралась совершить взлом. Но любопытство и жажда правды были сильнее. Она вставила конец ломика в щель между дверцей и корпусом и налегла всем весом.

Металл скрипнул, но не поддавался. Она налегла сильнее, стиснув зубы. Раздался громкий, сухой треск. Замок сломался, и дверца шкафчика со скрежетом отворилась.

Внутри лежало всего несколько папок. Анна достала первую. На обложке не было никаких надписей. Она открыла ее.

Это были не официальные документы. Это были личные записи. Дневники. Врачебные наблюдения, выходящие за рамки стандартных историй болезней. Они были написаны от руки, тем же каллиграфическим почерком, что и записка в блокноте.

Первая папка была посвящена отделению, в котором находилась палата 220. На обложке было написано: «Отделение паллиативной помощи для детей. Наблюдения доктора В. Г. Савельева».

Анна начала читать. Доктор Савельев, судя по всему, был главным врачом отделения. Его записи были подробными, полными сострадания к детям, но в них сквозила и какая-то странная, почти мистическая одержимость.

«…болезнь – это не просто физический недуг. Это темная энергия, пожирающая свет души. Наши методы бессильны. Но что, если сама смерть может стать очищением? Что, если мы можем помочь душе освободиться от страданий не только тела, но и духа?»

Анна нахмурилась. Что он имел в виду?

Она перелистнула страницу. Записи становились все более странными.

«…эксперимент с фенотиазиновыми производными (аминазин) показывает неожиданные результаты. В высоких дозах, на грани летальности, препарат не просто успокаивает. Он… приоткрывает завесу. Пациенты в состоянии агонии начинают видеть… иное. Они говорят о туннелях, о свете… а некоторые – о Тени, которая ждет их здесь, в стенах больницы. Они боятся ее. Они называют ее Пожирательницей душ».

Анна почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Доктор Савельев не просто лечил детей. Он ставил на них эксперименты, используя сильнодействующие препараты, чтобы… что? Увидеть потусторонний мир? Он был сумасшедшим?

Она нашла запись, посвященную Лиде Николаевой.

«…объект Л.Н. проявляет повышенную чувствительность. Вчера, после введения аминазина, она более часа говорила с кем-то невидимым. Называла его «сестренкой». Говорила, что та плачет и зовет ее. Сестренка Лиды умерла в этом же отделении два года назад от той же болезни. Возможно, мы наблюдаем не галлюцинацию, а реальный контакт. Субъект Л.Н. является идеальным проводником. Ее собственная близкая кончина делает ее восприимчивой. Мы должны продолжить наблюдения. Возможно, ее уход предоставит нам уникальные данные».

Анна с отвращением отшвырнула папку. Этот человек, этот доктор, сознательно доводил умирающего ребенка до состояния, в котором она видела призраков, ради своих безумных исследований. Он видел в ней не пациента, а «объект», «проводника».

Она взяла следующую папку. Она была тоньше и называлась «Хирургический инцидент. Отчет доктора Савельева».

Анна открыла ее. Это был не официальный отчет, а личное объяснение доктора.

«…пациент К. был доставлен в отделение с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Прогноз – неблагоприятный, смерть мозга. Родных не обнаружено. Я видел в этом возможность. Если душа покидает тело не в результате долгой болезни, а мгновенно, в момент физического пика (пациент был молод и до травмы здоров), сможем ли мы зафиксировать момент перехода? Сможем ли мы… поймать саму душу?

Операция была назначена формально – трепанация черепа для декомпрессии. На самом деле, цель была иной. С помощью определенных химических агентов и воздействия на определенные зоны мозга в момент клинической смерти…

Но что-то пошло не так. В момент остановки сердца пациента в операционной появилась Она. Тень. Та самая, о которой говорили дети. Она была не просто видением. Она была материальна. Холод исходил от нее, и свет гасился. Она двинулась к столу… к пациенту К. Я попытался вмешаться… был порыв пламени. Откуда? Не знаю. Возможно, от кислородного оборудования, возможно… от Нее. Все смешалось. Я помню крики, дым, жар… и этот всепоглощающий холод в центре огня».

Анна сидела, онемев. Доктор Савельев не просто был сумасшедшим ученым. Он был одержим. Он пытался поймать душу умирающего человека на операционном столе. И в процессе высвободил нечто. Нечто, что он называл Тенью, Пожирательницей душ. И это нечто стало причиной пожара.

Имя пациента К. было тем самым замазанным именем в официальном отчете.

Она положила папки обратно в шкафчик и закрыла его. Ей нужно было время, чтобы осмыслить прочитанное. Безумие доктора Савельева объясняло многое. И детский плач Лиды, и тень в холле, и общий ужас, витавший в больнице. Он не просто мучил детей своими экспериментами. Он открыл дверь в нечто ужасное, что теперь бродило по коридорам, питаясь страданием и смертью.