Альтер М. – Молчаливое меньшинство (страница 7)

Он зашагал к остановке, прикидывая в уме, с чего начать. В голове крутились слова Игоря: «Он называл себя правдой». И это было не просто красивое выражение. Это была мания величия, возведённая в абсолют. Человек, который верит, что он — воплощение правды, не остановится, пока не заставит всех услышать то, что он считает истиной. И эта истина будет разрушительна.

Артём поднял воротник плаща и ускорил шаг. Город вокруг него жил своей обычной лживой жизнью: витрины манили яркими вывесками, автомобили гудели, люди смеялись. Но под этой блестящей оболочкой скрывалась гниль. И он, Артём, был одним из немногих, кто видел её. Он был немым, но не слепым. И теперь он должен был использовать свою немоту как оружие.

Впереди, на стене дома, он заметил объявление. Подошёл ближе. Это был лист бумаги, приклеенный к кирпичной кладке. На нём крупными буквами было написано:

«Ты слышишь правду? Или боишься её? Приходи в четверг. Сквер на набережной. Мы ждём».

Артём остановился. Объявление было свежим, краска ещё не до конца высохла. Он огляделся: на тротуаре никого, только прохожие, спешащие по своим делам. Кто это повесил? Может быть, это ловушка. А может — приглашение от тех, кто, как и он, оказался на обочине жизни.

Он сорвал лист и сунул в карман. Это была зацепка. Возможно, именно там он найдёт ответы. Или столкнётся с тем, кто уже давно ведёт за ним охоту.

Он пошёл дальше, не оглядываясь. Дождь стучал по асфальту, смывая следы. Город молчал, но Артём знал: в этой тишине назревает буря. И он был в самом её центре.

Глава 3. Набережная шёпотов

Четверг наступил так, словно неделя сжалась в один бесконечный, пропитанный сыростью день. Время тянулось, но в то же время пролетало незаметно. Артём почти не спал: ночи он проводил в размышлениях, днём — в бессмысленных, но необходимых попытках собрать воедино всё, что знал. Он перечитал блокнот Игоря, изучил записки, найденные в подвале, разложил их на столе под лампой и снова и снова возвращался к обрывкам фраз, пытаясь уловить закономерность, логику, слабое место человека, называвшего себя Правдой.

Почерк на листах был размашистым, но небрежным. Казалось, человек писал быстро, не заботясь о красоте, — его волновали сами слова, а не их форма. В этом было что-то почти религиозное: пророк, изрекающий истину, не думает о каллиграфии. Он спешит, потому что истина не может ждать. Она рвётся наружу, как вода из треснувшей плотины, и тот, кто её несёт, не в силах удержать поток.

Артём снова прочитал первую записку: «Ты пришёл. Значит, тебе нужна правда. Но помни: правда убивает. И это не метафора». Значит, человек знал, что кто-то будет искать его. Возможно, он оставлял подобные послания всем своим жертвам или тем, кто шёл по его следу. А может, это было адресовано лично Артёму, и тогда получается, что он с самого начала был вовлечён в эту историю, даже не подозревая об этом.

Он отложил бумаги и подошёл к окну. За окном моросил дождь, превращая пейзаж в размытую серую акварель. Улица внизу была пустынной, лишь редкие машины, похожие на жуков, ползли по мокрому асфальту, разбрызгивая лужи. Фонари уже горели, хотя до вечера было ещё далеко, — небо затянули низкие, тяжёлые тучи, крадущие дневной свет.

До встречи в сквере на набережной оставалось несколько часов. Артём не знал, кто придёт туда и что его ждёт, но понимал, что не пойти не может. Слишком мало у него было зацепок, чтобы пренебрегать даже самой сомнительной. Возможно, там соберутся такие же, как он, — потерявшие голос, отверженные, напуганные. Возможно, кто-то из них знает Правду в лицо. А возможно, это ловушка, и человек в сером пальто уже ждёт его среди мокрых деревьев.

Артём оделся так, чтобы не привлекать внимания: тёмная куртка с капюшоном, джинсы, старые ботинки. Нож он снова спрятал во внутренний карман. Фонарик — в другой. Блокнот и карандаш — в нагрудный. Он не рассчитывал на открытое столкновение, но готов был к нему.

Он вышел из дома засветло, чтобы успеть осмотреть место встречи до того, как стемнеет. Сквер на набережной — это было тихое, почти заброшенное место на окраине, где река делала изгиб, а старые тополя нависали над водой, как скорбные стражи. Летом там гуляли парочки, осенью — догнивали листья, зимой — не было никого. Теперь, в сырую февральскую пору, сквер должен был быть пуст.

Артём доехал на автобусе до старого моста, вышел и пешком направился вдоль реки. Тротуар был скользким, покрытым мокрым снегом, перемешанным с грязью. Он шёл медленно, внимательно оглядываясь. Вокруг не было ни души. Река катила свои чёрные воды, беззвучно и угрюмо, отражая серое небо. Ветер с реки пронизывал до костей, пробираясь под одежду ледяными щупальцами.

Сквер появился впереди: несколько аллей с облетевшими деревьями, чугунная ограда с облупившейся краской, покосившаяся скамейка. В центре — небольшой фонтан, давно не работающий, заваленный мусором и палой листвой. За ним — спуск к воде, бетонная набережная, поросшая мхом.

Артём зашёл в сквер, огляделся. Никого. Он сел на скамейку, недалеко от входа, чтобы видеть всех, кто придёт. Скамейка была мокрой, холод проник сквозь ткань куртки, но он не обращал внимания. Он смотрел на дорогу, на мост, на пустые аллеи. Тишина была глубокой, нарушаемой лишь шумом реки и редкими порывами ветра, бросающими в лицо ледяные брызги.

Время шло. Смеркалось. Фонари вдоль аллеи зажглись один за другим, отбрасывая жёлтые круги на асфальт. В их свете дождь казался серебряной пылью. Артём сидел, не двигаясь, сливаясь с тенью. Он был терпелив, как хищник в засаде.

Первым появился мужчина. Он вышел из-за поворота, ведущего к мосту, и медленно зашагал по аллее. Был он невысок, сутул, кутался в длинное тёмное пальто, явно знававшее лучшие времена. На голове — вязаная шапка, надвинутая на глаза. Он не шёл, а крался, то и дело оглядываясь. Увидев Артёма, он замер на мгновение, затем продолжил движение, но уже медленнее.

Артём не шелохнулся. Он лишь внимательно наблюдал. Мужчина подошёл ближе, остановился в нескольких метрах. В полумраке его лицо казалось бледным пятном.

— Вы... тоже? — спросил он негромко, и в его голосе Артём уловил характерные нотки — напряжённую, сдавленную интонацию, как будто каждое слово давалось с трудом.

Артём кивнул. Мужчина выдохнул, словно избавившись от груза. Подошёл, сел на другой конец скамейки, стараясь держать дистанцию.

— Я думал, я один такой, — прошептал он. — Недавно перестал говорить. Всё пытался соврать жене, что всё хорошо. Не смог.

Артём повернул голову, посмотрел на него. Мужчина был лет пятидесяти, с обветренным лицом, на котором застыла печать усталости и страха. В глазах — пустота, знакомая Артёму слишком хорошо.

Он достал блокнот, написал: «Меня зовут Артём. Я здесь из-за объявления».

Мужчина прочитал, кивнул.

— Я Виктор. А объявление... это не я писал. Я его тоже увидел. На столбе возле рынка. Решил прийти, вдруг здесь такие же, как мы.

Постепенно начали подходить и другие. По одному, с опаской, словно звери, выходящие на водопой. Всего к семи часам собралось восемь человек. Они не представлялись друг другу громко, не жали рук — лишь кивали, обменивались короткими, едва слышными фразами, которые давались с видимым трудом. Артём понимал: для большинства из них каждое слово было битвой. Они могли говорить только правду, и потому молчали, боясь обнажить себя.

Одна из пришедших — женщина лет сорока, с усталыми глазами и туго стянутыми в пучок волосами — села напротив Артёма, на чугунную скамейку у фонтана. Она долго смотрела на реку, затем тихо произнесла:

— Я слышала о нём. О том, кто говорит так, что хочется умереть.

Все насторожились. Артём внутренне подобрался.

— Где слышали? — спросил Виктор, и его голос дрогнул.

— От соседки. Она тоже немая, как мы. Её сын... покончил с собой две недели назад. Перед этим он ходил куда-то, говорил с кем-то. Вернулся сам не свой. Через день его нашли в ванной. Вены вскрыл.

Повисла тишина. Река шумела внизу, как будто шептала что-то на неведомом языке. Ветер качал голые ветви тополей, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие тени, похожие на пальцы.

Артём достал блокнот и написал, подняв листок так, чтобы все видели: «Кто этот человек? Кто-нибудь знает?»

Женщина покачала головой.

— Никто не знает его имени. Говорят, он приходит к тем, кто потерял голос, и предлагает «помощь». Говорит, что избавит от страданий, откроет глаза. Но то, что он говорит... это невыносимо. Моя соседка слышала об этом от сына перед его смертью, но тот был уже в таком состоянии, что ничего толком не объяснил.

— Я слышал, — подал голос молодой парень с рюкзаком за плечами, стоявший поодаль. Он курил, прикрывая сигарету ладонью от дождя. — В нашем районе был случай. Мужчина, владелец автомастерской, выбросился из окна. Говорят, перед смертью он общался с каким-то типом в сером пальто. Жена его рассказывала, что он пришёл домой белый как полотно, ничего не ел, всю ночь сидел на кухне и повторял: «Он сказал правду, правду, правду». А утром шагнул с балкона.

Артём слушал, и внутри у него росло холодное, тяжёлое чувство. Значит, этот человек действовал не только в заброшенном складе. Его следы тянулись по всему городу — самоубийства, нервные срывы, сломанные судьбы. И с каждым днём его влияние росло, как опухоль.