Альтер М. – Белая комната (страница 2)

— Бесполезно, — прокомментировал старик из своего угла. — Трата сил. Единственный ресурс, который здесь по-настоящему ценен, а ты его растрачиваешь на гнев.

Мужчина резко обернулся. На его лице, уже покрывшемся легкой испариной, читалась ярость.

— Что ты знаешь?! Говори! Ты, кажется, понимаешь больше нас. Что это за место?!

— Это комната, — спокойно ответил старик, не меняя позы. — Белая комната.

— Я и сам вижу, что комната! — выкрикнул мужчина. — Как мы сюда попали? Как отсюда выбраться?

— Никак, — ответил старик. — Отсюда нет выхода.

Его слова упали в тишину, как тяжелые камни. Мальчик, который только начал успокаиваться, снова всхлипнул, но уже без слез, просто от отчаяния, которое он, возможно, не понимал умом, но чувствовал своей детской душой. Мужчина замер. Слова старика не были похожи на бред сумасшедшего или догадку испуганного человека. В них звучало знание. Холодное, обреченное знание.

— Выход есть всегда, — упрямо сказал мужчина, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Выход из могилы? — старик впервые слегка повернул голову, чтобы прямо посмотреть на мужчину. — Выход из чрева матери? Есть пространства, из которых можно выйти, только перестав быть собой. А иногда и это не помогает.

Он замолчал, и в наступившей тишине стал слышен только звук дыхания. Три человека дышали в такт: ребенок, мужчина, старик. Три разных ритма, которые тем не менее сплетались в одно жуткое, диссонирующее созвучие. Мужчина чувствовал, что сходит с ума. Это была самая настоящая сенсорная депривация, приправленная абсурдным обществом двух незнакомцев, которые почему-то казались ему чудовищно, тошнотворно знакомыми.

Он перевел взгляд на мальчика. Тот смотрел на него снизу вверх. Те же серо-голубые глаза. У мужчины вдруг пересохло во рту. Он резко перевел взгляд на старика. Тот уже снова прикрыл свои белесые глаза, но очертания надбровных дуг, линия скул... Если убрать морщины, убрать дряблую кожу, прибавить мышечной массы... У него тоже были серые глаза. Он знал это, хотя старик сейчас и не смотрел на него.

Рука мужчины непроизвольно дернулась к собственному лицу. Он провел пальцами по лбу, по носу, по подбородку, пытаясь представить себя со стороны. Он не помнил своего лица. Он мог видеть руки, ноги, тело, но собственное лицо было скрыто от него завесой амнезии.

— Кто вы? — прошептал он, обращаясь уже не к ним, а скорее в пустоту. — Кто мы?

Ответом ему была тишина. А потом белая стена, на которую он смотрел прямо перед собой, изменилась.

Это произошло беззвучно и плавно. Никакого света, проецируемого из неизвестного источника. Никакого движения частиц. Просто в толще самой стены, из самой её белой, стерильной сути, начали проступать буквы. Они были черными, матовыми, четкими, словно набранными строгим, рубленым шрифтом. Они появлялись одно за другим, медленно и неотвратимо, складываясь в слова, а слова — в предложения.

Мужчина застыл, не в силах отвести взгляд. Мальчик, заметив перемену в его позе, тоже уставился на стену и тихо ахнул. Старик же, напротив, даже не пошевелился. Он лишь глубоко вздохнул, и этот вздох был полон такой тоски, что, казалось, мог бы наполнить целый океан.

Надпись на стене гласила:

ЗАДАНИЕ НОМЕР ОДИН.

ПОКОРМИТЕ РЕБЕНКА.

ВРЕМЯ ДО ВЫПОЛНЕНИЯ: 60 МИНУТ.

НАГРАДА: СОХРАНЕНИЕ ТЕКУЩЕГО ОБЪЕМА ПРОСТРАНСТВА.

НАКАЗАНИЕ: УМЕНЬШЕНИЕ ОБЪЕМА ПРОСТРАНСТВА НА 30%.

Текст был на русском языке. Четкий, ясный, лишенный какой-либо двусмысленности. Он был деловым, как инструкция к бытовому прибору, и от этого его содержание казалось еще более сюрреалистичным и пугающим.

Первым, как ни странно, отреагировал мальчик. Он поднялся на ноги, подошел поближе к стене и прочитал вслух, по слогам, словно проверяя, не ошибся ли он:

— По-кор-ми-те ре-бен-ка... Это... это мне? Меня надо покормить? — в его голосе звучала надежда, смешанная с детским эгоцентризмом. — А у вас есть еда?

Он смотрел на мужчину, ожидая ответа. Мужчина, чье сознание все еще пыталось переварить увиденное, тупо оглядел свои пустые руки и пустую комнату. Еды здесь не было. Не было даже намека на нее.

— Еды нет, — констатировал он очевидный факт.

— Но тогда... тогда что будет? — страх снова начал завладевать ребенком. — Она уменьшится? Комната уменьшится? А мы?

— А мы останемся того же размера, — впервые за долгое время подал голос старик. Он говорил, не открывая глаз, будто сам процесс говорения требовал от него усилий. — И когда комната станет меньше, у нас станет меньше места. Сначала исчезнет иллюзия свободы. Потом нам станет тесно. Потом мы не сможем вытянуть ноги. А потом…

Он не закончил. Мужчина и без того понял. Картинка, яркая и омерзительная в своей реалистичности, вспыхнула в его мозгу: трое людей, раздавленных сходящимися стенами, размазанных по безупречно белому полу. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Мы не будем сидеть сложа руки! — воскликнул он и снова принялся ощупывать стены, на этот раз в том месте, где появилась надпись. Он пытался найти скрытый люк, дверцу, тайник. Он колотил по стене, пинал ее, царапал ногтями. Ничего. Его действия не имели ни малейшего эффекта. Мальчик, наблюдая за ним, снова заплакал, теперь уже громко, в голос, размазывая слезы по щекам.

— Я есть хочу! — рыдал он. — Я правда есть хочу! И пить! Сделайте что-нибудь! Вы же взрослые! Почему вы ничего не делаете?!

Этот детский крик, полный нестерпимой, требовательной муки, резанул мужчину по живому. В нем проснулось что-то древнее, родительское. Он перестал терзать стены, подошел к мальчику и опустился перед ним на корточки. Теперь их лица были на одном уровне.

— Послушай меня, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у него все клокотало от ужаса. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Мы выберемся отсюда. Но сейчас ты должен постараться успокоиться. Слезы нам не помогут. Договорились?

Мальчик шмыгнул носом и посмотрел на мужчину. В его заплаканных глазах читалась такая бездна доверия и отчаянной надежды, что мужчине стало дурно. Он лгал. Он понятия не имел, что делать. Но он должен был лгать, чтобы этот ребенок не сошел с ума прямо здесь и сейчас.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина, чтобы переключить внимание.

Мальчик нахмурился, задумался. Прошло несколько долгих секунд. В его глазах мелькнула та же пустота, которую мужчина чувствовал в себе. Паника исказила его лицо.

— Я... я не знаю, — прошептал он дрожащим голосом. — Я не помню.

Конечно, он не помнил. Они были в равных условиях. Чистые листы, помещенные в белую папку.

— Хорошо, — мягко сказал мужчина. — А меня можешь называть... — он запнулся. А как он сам себя называет? У него нет имени. Он никто. Но мальчик ждал. Надо было придумать хоть что-то. — Называй меня Средний.

— Средний? — переспросил мальчик, и в его голосе проскользнула детская насмешка над нелепостью имени. — А почему Средний?

— Потому что ты — младший, — мужчина кивнул в сторону старика, — он — старший, а я между вами. Средний. Это для удобства.

Мальчик обдумал это. Логика была простой и понятной, а ребенку, потерянному и напуганному, именно такая логика и была нужна. Он кивнул.

— А я тогда Младший, — сказал он с внезапной, почти воинственной гордостью. — Так меня еще никто не звал.

— Вот и познакомились, — Средний выдавил из себя слабое подобие улыбки.

Время, отведенное невидимым кукловодом, шло. Прошло десять минут, пятнадцать. Атмосфера в комнате становилась все более гнетущей. Младший, устав от слез, сидел в углу, свернувшись калачиком, и клевал носом. Голод и пережитый стресс сделали свое дело — его клонило в сон. Старший не двигался. Он сидел как изваяние, погруженный в свой внутренний мир, который, судя по его лицу, был не многим приятнее внешнего. Средний метался по комнате, как зверь в клетке, лихорадочно обдумывая варианты. Задание было до безумия простым и до безумия невыполнимым. «Покормите ребенка». Как? Чем? Воздухом? Собственной плотью? Мысль была дикой, но он обдумал и ее, представив, как отрывает кусок от своей руки и протягивает его мальчику. Его замутило.

Пятьдесят пять минут. Пятьдесят семь. Средний подошел к Старшему.

— Ты знал, — сказал он сквозь зубы. — Ты знал, что так будет. Почему ты ничего не делаешь? Ты хочешь умереть? Хочешь, чтобы нас раздавило?

Старший медленно поднял на него свои выцветшие глаза.

— Я хочу, чтобы это наконец закончилось, — ответил он. — В любой форме. Но это не закончится. Оно никогда не заканчивается. Разве ты еще не понял? Мы не можем выполнить задание. У нас нет еды. Это ловушка. Первое задание всегда — приговор. Оно дано, чтобы сломать нас сразу.

— Что значит «всегда»? — ухватился за слово Средний. — Ты говоришь так, будто это повторяется! Что ты помнишь?!

Но Старший снова закрыл глаза, уйдя в свою скорлупу безразличия. Он ничего не ответил. В этот момент на стене, рядом с первой надписью, появилась новая строка. Это был таймер. Цифры, черные на белом, четко отсчитывали последние секунды.

00:03... 00:02... 00:01...

Младший проснулся от внезапного, леденящего душу ощущения опасности и вскочил на ноги.

00:00.

ЗАДАНИЕ НЕ ВЫПОЛНЕНО.

ПРИМЕНЯЕТСЯ НАКАЗАНИЕ.

Средний инстинктивно прижался спиной к стене, которая была напротив той, где светился текст, и раскинул руки, словно пытаясь защитить двоих своих товарищей по несчастью от неведомой угрозы. Младший с криком бросился к нему и вцепился в его штанину. Даже Старший, казалось, вышел из своего транса и напрягся, хотя и не двинулся с места.