Альтер М. – Байки с погоста №2 (страница 3)
На пороге стояла незнакомая женщина. Молодая, лет тридцати, с очень бледным, уставшим лицом и большими, темными глазами. Она была одета слишком легко для промозглого вечера – легкое пальто, платок на голове.
– Простите за беспокойство, – голос у женщины был тихим, певучим. – Я к вам по делу. По поводу куколки.
Прасковья нахмурилась. Она никого не ждала.
– Кто вы будете? Не здешняя.
– Из-за реки, с Заречья, – женщина улыбнулась, и ее улыбка показалась Прасковье неестественной, натянутой. – Мне сказали, что вы лучшая мастерица. Мне нужен оберег. Для дочки. Она… плохо спит по ночам.
Что-то в этой женщине настораживало Прасковью. Была в ней какая-то нездоровая теплота, исходившая словно из печки, в которой уже давно погасли угли. Но отказывать в помощи бабушка не привыкла.
– Проходи, – она отступила, пропуская незнакомку в дом.
Женщина вошла, огляделась быстрым, цепким взглядом. Ее глаза надолго задержались на почти готовой кукле для Катерины, лежавшей на столе.
– Какая красота, – прошептала она. – Сильная?
– Для кого как, – уклончиво ответила Прасковья. – Какую куклу тебе надо?
– Простую. Чтобы дитя не болело. Чтобы сны хорошие снились.
Прасковья кивнула, достала из короба пучок свежей соломы. Она принялась работать быстро, почти не глядя на руки. Чувство тревоги не отпускало, а лишь нарастало. Незнакомка сидела молча, не сводя глаз с бабушкиных пальцев. В доме стало душно, хотя огонь в печи почти угас.
– У вас тут очень тихо, – вдруг сказала женщина. – Уютно. Пахнет… детством.
Прасковья ничего не ответила. Она торопилась закончить и проводить гостью.
Новая кукла получилась на удивление быстро. Без изысков, простая стеблевая фигурка, перевязанная красной нитью. Прасковья протянула ее женщине.
– Бери. Держи подальше от чужих глаз. И никогда не оставляй одну в комнате с спящим ребенком.
Женщина взяла куклу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа незнакомки была холодной, как камень.
– Спасибо вам, – она улыбнулась снова, и на этот раз ее улыбка осветила лицо каким-то внутренним, недобрым светом. – Я заплачу.
– Не надо, – поспешно сказала Прасковья. – Бери даром. С Богом.
Женщина кивнула, повернулась и вышла за дверь, бесшумно растворившись в сгущающихся сумерках. Прасковья подошла к окну, пытаясь разглядеть, куда та пошла. Но во дворе и за калиткой было пусто. Словно ее и не было.
Старуха тяжело вздохнула, заперла дверь на щеколду, что делала крайне редко, и вернулась к столу. Ее взгляд упал на куклу для Катерины. И сердце ее екнуло. Та кукла, что она только что сделала для незнакомки, была простой, почти грубой. А эта, для внучки, была ее лучшей работой – изящной, плотной, с тщательно подобранными лоскутами. Но сейчас что-то в ней изменилось. Поза куклы казалась неестественной. Руки из соломы, сложенные крестом на груди, теперь были раскинуты в стороны. А голова, прежде прямая, была слегка наклонена, словно кукла кого-то слушала.
«Показалось, – строго сказала себе Прасковья. – Старые глаза уже не те. Нервы».
Она аккуратно завернула оберег в чистую льняную тряпицу и убрала в коробку, чтобы отдать Катерине завтра. Но неприятный осадок остался.
Ночью Прасковье не спалось. Дом был полон звуков. Скрипели половицы, постукивала заслонка в печи, и ей все чудились легкие, шаркающие шаги за дверью. Однажды ей даже показалось, что кто-то тихо плачет. Детским, жалобным плачем. Она встала, зажгла керосиновую лампу и обошла все комнаты. Было пусто и тихо.
Утром приехала Катерина. Молодая, живая, пахнущая городом и дорогой, она ворвалась в дом, как порыв свежего ветра, разгоняя мрак и тревоги.
– Бабуль, привет! – Катя расцеловала Прасковью. – Как ты тут?
– Ничего, живем потихоньку, – улыбнулась старуха, глядя на внучку и забывая о ночных страхах.
Она накормила Катю обедом, расспросила о работе, о жизни в городе. Потом, за чаем, Прасковья достала заветную коробку.
– Вот, внучка, сделала тебе оберег. Бери, пусть охраняет тебя от всякой нечисти.
Катя взяла куклу, повертела в руках. На ее лице мелькнула легкая усмешка. Она была человеком современным, прагматичным, и ко всем этим «деревенским суевериям» относилась с снисходительной нежностью.
– Спасибо, бабуля! Очень красивая. Поставлю на полку, для антуража.
– Не на полку, – строго сказала Прасковья. – Держи ее у изголовья кровати. Или в сумочке носи. И никогда… слышишь, никогда не играй с ней.
– Играть? – Катя рассмеялась. – Бабуль, я уже не ребенок.
– Это не игрушка, – настаивала старуха. – Она… живая. В ней сила. Силу нужно уважать.
– Хорошо, хорошо, – Катя пообещала, поцеловала бабушку в щеку и убрала куклу в сумку.
Проводив внучку вечером того же дня, Прасковья долго стояла на крыльце, глядя вслед уходящему автобусу. На душе у нее было тревожно. Она молилась, чтобы ее опасения оказались напрасными.
Первые дни в городе Катя и не вспоминала о подарке. Кукла так и лежала в сумке, завернутая в тряпицу. Но вскоре начались странности.
Сначала это были сны. Яркие, насыщенные, до жути реалистичные. Она бродила по бескрайнему полю с гречишными цветами, белыми и пушистыми, как снег. И кто-то звал ее. Тонкий, детский голосок, доносящийся откуда-то из-за спины. Она оборачивалась, но никого не было. А голос звучал все ближе и настойчивее: «Поиграй со мной…»
Просыпалась Катя с тяжелой головой и чувством, что она не отдыхала, а провела всю ночь на ногах. Она списала все на стресс и усталость от работы.
Затем стали пропадать мелочи. Любимая сережка, затем ключ от квартиры. Они находились в самых неожиданных местах. Сережка – в холодильнике, рядом с маслом. Ключ – в кармане старого пальто, которое Катя не носила уже год. Она думала, что стала рассеянной.
Однажды ночью ее разбудил странный звук. Тихий, шелестящий скрежет. Как будто кто-то перебирает сухие стебли. Катя включила свет. Звук доносился из гардеробной. Она, вооружившись теннисной ракеткой, осторожно открыла дверь. На полу лежала ее сумка. Из нее торчал уголок льняной тряпицы. Катя развернула ее. Кукла лежала в прежнем положении, но ее соломенные пальцы, прежде аккуратно сложенные, теперь были сжаты в кулачки. А на ладошке одного из них лежала ее пропавшая сережка.
Катя с отвращением отшвырнула куклу. Ей показалось, что прикосновение к соломе было… влажным, теплым. Она заперла куклу в ящике письменного стола, назвав себя параноиком. «Воображение разыгралось, наслушалась бабушкиных сказок», – убеждала она себя.
Но той же ночью ей снова приснилось гречишное поле. Теперь по нему бежала маленькая девочка в белом платьице. Она обернулась, и Катя увидела, что у девочки нет лица. Лишь гладкая, бледная кожа. А сзади, из-за холма, за ней медленно, поскрипывая, шла высокая, худая фигура в темном. Фигура держала в руках соломенную куклу. И кукла эта повернула свою безликую голову в сторону Кати и прошептала тем же детским голоском: «Почему ты не хочешь со мной играть?»
Катя проснулась в холодном поту. В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже привычный гул машин за окном смолк. И в этой тишине она услышала. Тихий, едва различимый скрежет. Он доносился из-за двери комнаты. Из гостиной.
Она встала с кровати, дрожа от холода и страха. Дверь в гостиную была приоткрыта. В щель пробивался лунный свет. И в этом свете Катя увидела тень. Не свою. Небольшую, коренастую тень, которая медленно раскачивалась из стороны в сторону.
Она распахнула дверь. В центре гостиной, на полу, сидела кукла. Она сидела в неестественной позе, подогнув одну соломенную ножку. Ее безликая голова была поднята вверх, словно она смотрела на Луну в окно. А из ее груди, из переплетения соломинок, доносился тот самый скрежещущий, шелестящий звук. Он складывался в мелодию. Ту самую, простую и жуткую, что Катя слышала во сне.
Катя замерла у порога, не в силах пошевелиться. Кукла медленно, с сухим хрустом, повернула голову в ее сторону. Шелест прекратился. В комнате воцарилась мертвая тишина.
И тогда Катя услышала голос. Он звучал не снаружи, а прямо у нее в голове. Тонкий, детский, но с каменной, старческой усталостью.
«Ты не любишь меня. Все меня не любят. Мама бросила. Бабушка Прасковья хотела от меня избавиться. И ты… ты заперла меня в темном ящике».
Катя попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Ее горло было сжато невидимой рукой.
«Но я просто хочу играть, – продолжал голос. – Давай поиграем в прятки. Я уже спряталась».
Взгляд Кати непроизвольно скользнул по комнате. Он упал на большое зеркало в резной раме, висевшее на стене. В отражении она увидела себя – бледную, испуганную, в одной ночной рубашке. А рядом с собой, крепко обняв ее за ногу, она увидела маленькую девочку в белом платье. Девочку без лица.
Катя с диким криком вырвалась из ступора, схватила первую попавшуюся вещь – тяжелую стеклянную пепельницу – и швырнула ее в зеркало. Зеркало разлетелось вдребезги с оглушительным грохотом. Отражение исчезло. В комнате никого не было. Кроме куклы, неподвижно сидевшей на полу.
Задыхаясь, Катя подбежала к окну, распахнула его, вдохнула ледяной ночной воздух. Она была на грани истерики. Это не сон. Это было наяву. Она обернулась. Кукла все так же сидела на своем месте.
Внезапно Катя заметила, что сквозь разбитое зеркало на нее смотрит ее собственное отражение в осколках. И в каждом осколке к ней было прижато то самое существо, девочка без лица. Оно было везде.