Алсу Авелин – Золото и Алый: Хроники забытого факультета (страница 2)

Перо замерло над последней строкой. Годрик долго смотрел на написанное, чувствуя, как каждое слово ложится на страницу не просто чернилами, а частицей его самого. Дневник под пальцами пульсировал теплом, впитывая силу, запоминая правду, чтобы однажды, через сотни лет, отдать её тому, кто будет готов.

— Готов ли ты? — спросил он у неведомого потомка. — Готов ли нести это бремя?

Ответа не было. Только ветер выл за стенами пещеры, да где-то далеко в горах выли волки, вторя его тоскливому вою.

Годрик захлопнул дневник и поднялся. Меч по-прежнему лежал на валуне, и рубин в его рукояти горел алым, освещая пещеру мягким, тёплым светом. Годрик протянул руку и коснулся лезвия — сталь отозвалась низким певучим звуком.

— Ты тоже будешь хранить, — сказал он мечу. — Ты найдёшь достойного. Ты поведёшь его. А когда придёт время — напомнишь ему, кто он есть на самом деле.

Он спрятал дневник в глубокую нишу в стене, туда, где камень был древнее самого времени, и взмахнул рукой. Скала с глухим рокотом сомкнулась, скрыв тайну от чужих глаз.

Годрик стоял у входа в пещеру, глядя на разгорающийся рассвет. Солнце поднималось над заснеженными вершинами, заливая мир золотом и алым. Те же цвета, что и в его гербе. Те же, что и в Пламени, что горело теперь в его груди вечным, негасимым огнём.

— Пора домой, — сказал он ветру. — Меня ждут великие дела.

И шагнул навстречу солнцу, оставив за спиной пещеру, где родилась легенда, которой суждено было ждать своего часа сотни лет.

Из архивов Хогвартса, недатированный фрагмент:

«...впоследствии Годрик Гриффиндор никогда не упоминал о том, что произошло с ним в те зимние месяцы. На расспросы друзей отвечал неизменной шуткой о том, что «лечил простуду шотландским вересковым мёдом». Однако те, кто знал его близко, отмечали произошедшую в нём перемену. Взгляд его стал глубже, а в минуты задумчивости на ладонях его иногда плясали алые искры, которые он тут же гасил, сжимая кулаки.

Что именно случилось той зимой в пещере на склоне горы, осталось тайной. Тайной, которой суждено было раскрыться лишь спустя тысячу лет, когда дневник Первого Хранителя наконец обрёл своего читателя...»

Конец пролога

Часть первая: Тлеющие угли

Глава 1. Обычная героиня в необычном мире

1

Элара Уиллоу стояла у окна в пустом коридоре и смотрела, как снег падает на Хогвартс.

Было в этом зрелище что-то успокаивающее — в том, как тяжёлые хлопья кружатся в свете факелов, как покрывают белым камни внутреннего двора, как стирают границы между небом и землёй. За восемь минут она насчитала сорок семь снежинок, каждая из которых опускалась на подоконник с внешней стороны и таяла, коснувшись тёплого стекла.

— Элара! Ты чего тут стоишь? Пошли скорее, Лиам сейчас будет забивать свой сотый гол за сезон!

Голос ворвался в её размышления резко, как удар молотка по стеклу. Она обернулась. В проёме двери стоял Лео Флетчер — вечно взлохмаченный, вечно улыбающийся, с алым шарфом, небрежно намотанным на шею, и с таким выражением лица, будто только что выиграл все существующие награды разом.

— Я, наверное, позже подойду, — ответила Элара, надеясь, что голос звучит достаточно убедительно. — Мне нужно дочитать главу по зельям.

— По зельям?! — Лео закатил глаза так выразительно, что это движение можно было бы занести в учебник по невербальной коммуникации. — Элара, милая, ты проводишь в библиотеке больше времени, чем привидения. Между прочим, они уже начали на тебя жаловаться. Почти, — добавил он, заметив её скептический взгляд.

— Пусть жалуются. У них всё равно нет голосов, чтобы меня выгнать.

— Умная, да? — Лео шагнул в коридор и встал рядом, тоже глядя в окно. Снег падал, не переставая. — Слушай, ну правда. Весь факультет там. Даже профессор Флитвик заглянул — говорит, сто лет не видел такого талантливого ловца. А ты тут мёрзнешь в одиночестве.

— Я не мёрзну.

— Ты философствуешь. Это хуже.

Элара не ответила. Она смотрела, как очередная снежинка коснулась стекла и превратилась в крошечную каплю воды. Сорок восьмая.

Лео вздохнул, поняв, что спорить бесполезно. Он хлопнул её по плечу — дружески, но достаточно сильно, чтобы она качнулась вперёд — и развернулся к выходу.

— Ладно. Но если передумаешь — мы на стадионе. Там, знаешь ли, тоже есть снег. Даже больше, чем здесь.

— Я подумаю.

— Врёшь, — усмехнулся он и исчез за поворотом, оставив после себя только звук удаляющихся шагов и лёгкий запах дыма от камина, в котором, видимо, грелся перед выходом.

Элара осталась одна.

Она любила Лео. Правда любила — как брата, которого у неё никогда не было, как друга, который всегда появлялся именно тогда, когда нужен, как тот самый человек, который мог вытащить её из любой тоски одной своей улыбкой. Но иногда — и сейчас был как раз такой момент — ей хотелось остаться наедине с собственными мыслями. Хотя бы на несколько минут.

Снег падал. Четыре минуты. Двадцать одна снежинка.

Элара перевела взгляд с окна на своё отражение в тёмном стекле. Девушка, смотревшая на неё оттуда, была самой обычной на свете — тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, серые глаза, которые в разное время суток могли казаться то голубыми, то зелёными, бледная кожа, вечно испачканные чернилами пальцы. Ничего особенного. Ничего героического.

Именно это её и беспокоило.

2

Гриффиндорская гостиная гудела как растревоженный улей.

Элара вошла туда около десяти вечера, надеясь застать тишину и пустоту — но ошиблась. Матч закончился, Лиам действительно забил свой сотый гол, и теперь празднование переместилось в тепло и уют, подальше от декабрьской стужи. Камин полыхал так, что жар чувствовался даже у входа, портреты на стенах оживлённо переговаривались, а в центре комнаты кто-то умудрился соорудить нечто вроде импровизированной сцены, на которой двое пятикурсников пытались изобразить танец, больше похожий на драку двух неуклюжих троллей.

— Элара! — заорали сразу несколько голосов. — Иди к нам!

Она вежливо улыбнулась и покачала головой, показывая на тяжёлую сумку с книгами, висящую на плече. Мол, учёба, ничего не поделаешь. Все понимающе закивали — Элара Уиллоу, книжный червь, к этому все привыкли — и потеряли к ней интерес.

Она прошла через гостиную, лавируя между разбросанными подушками, чьими-то мантиями и парой первокурсников, умудрившихся заснуть прямо на ковре, и скрылась в лестничном проёме, ведущем в спальни девушек.

На шестом курсе у них была отдельная комната на четверых, но сейчас там никого не оказалось. Элара вздохнула с облегчением, скинула мантию на кровать, зажгла свечу на прикроватном столике и достала учебник по трансфигурации.

Она читала страницу за страницей, делала пометки на полях, выписывала сложные формулы в отдельную тетрадь. Всё как обычно. Всё правильно. Всё так, как должно быть у прилежной студентки, которая мечтает сдать ЖАБА на «превосходно» и поступить на обучение к лучшим мастерам трансфигурации в Европе.

Но мысли не слушались.

Слова расплывались перед глазами, и вместо сложных теорий превращения предметов перед ней вставал снег. Падающий за окном. Тихий. Бесконечный.

«Неужели смелость — это только шум и драка?»

Вопрос пришёл ниоткуда и повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как патока. Элара захлопнула учебник и откинулась на подушку, глядя в тёмный потолок.

Над её кроватью висел алый балдахин — цвета факультета, цвета крови, цвета всего того, чем должен гордиться каждый уважающий себя гриффиндорец. Она смотрела на эту ткань и пыталась понять, чувствует ли гордость.

Нет.

Не то чтобы она стыдилась своего факультета. Гриффиндор дал ей друзей, дом, чувство принадлежности к чему-то большему. Но каждый раз, когда она слышала разговоры о «типичной гриффиндорской храбрости», каждый раз, когда однокурсники бросались в очередную авантюру, не думая о последствиях, каждый раз, когда Лео тащил её на матч или в вылазку на кухню к домовикам — ей становилось немного не по себе.

Потому что она не была такой.

Она не чувствовала того безрассудного азарта, который заставлял других лезть в драку с троллем или красть запретные книги из Запретной секции. Она думала. Взвешивала. Анализировала. Прежде чем прыгнуть, она всегда проверяла, есть ли на дне вода.

И где-то глубоко внутри жил страх: а вдруг она ошиблась факультетом? Вдруг Распределяющая шляпа ошиблась? Вдруг она — самозванка, которая только притворяется гриффиндоркой, а на самом деле её место где-то там, среди умников-когтевранцев, вечно роющихся в книгах и не лезущих в драки?

— Глупости, — прошептала она в темноту. — Шляпа не ошибается.

Но голос звучал неубедительно.

3

Следующие три дня прошли в привычной рутине. Лекции, библиотека, сон. Лекции, библиотека, сон. Иногда — еда в Большом зале, где она сидела с Лео и другими однокурсниками, слушала их разговоры о квиддиче, о профессорах, о том, кто с кем встречается, и молчала, потому что сказать ей было нечего.

А потом пришло письмо от матери.

Элара получила его за завтраком — толстый пергаментный конверт, запечатанный сургучом с фамильным гербом Уиллоу: серебряная ива над ручьём. Мать писала раз в две недели, ровно по средам, и всегда одно и то же: как дела, что ешь, не мёрзнешь ли, учись хорошо, мы тобой гордимся.

Но в этот раз письмо было другим.

«Дорогая Элара,

Я знаю, что ты не любишь, когда я вмешиваюсь в твои дела. Но в этот раз позволь старой матери сказать то, что она думает. Твой отец мир его праху всегда говорил, что ты пойдёшь в него — будешь сидеть в углу с книжкой, пока другие живут. Я с ним спорила, но, кажется, он был прав.

Элара, милая. Ты на шестом курсе. Через год сдавать ЖАБА, через два — выходить в большой мир. И я хочу спросить тебя: ты вообще живёшь? Не учишься, а живёшь? Ты смеёшься по-настоящему? Ты влюбляешься? Ты делаешь глупости, о которых потом будешь вспоминать с улыбкой?

Твой дед, когда учился в Хогвартсе, умудрился за один семестр трижды попасть в выговор, поджечь лабораторию зелий и приручить гиппогрифа, который потом спал у него в спальне целый месяц. Его хотели исключить четыре раза. А знаешь, что он говорил? «Лучше гореть ярко один миг, чем тлеть всю жизнь».

Я не призываю тебя жечь лаборатории. Но может, стоит хоть раз вылезти из библиотеки и посмотреть, что там, снаружи?

Люблю,

Мама

P.S. Пришли мне тот рецепт печенья, о котором ты писала. Тётя Марта просила.