Альмина Итаева – Тайна гор. Художественный роман о судьбах чеченского народа (страница 2)

– Эй! – раздалось прямо перед ним. – Эге-гей!

Зубайр вздрогнул и чуть не споткнулся о собственные ноги. Прямо на него, вынырнув из высокой травы у плетня, двигалась странная фигура. Это был Хонк – сельский дурачок, которого все давно уже забыли, как звали на самом деле.

Хонк был тощим, как жердь, с вечно спутанной бородёнкой и безумными, но добрыми глазами. Прозвище своё он получил за то, что питался одной черемшой. Он мог есть её сырой, варёной, солёной, и запах чеснока преследовал его повсюду, въевшись в одежду, кожу и, казалось, даже в душу. Бабушки в селе говорили, что Хонк потому и умом тронулся, что черемши объелся в детстве.

Сейчас Хонк передвигался по улице как-то странно: он то делал два обычных шага, то вдруг подпрыгивал на месте, взмахивая руками, будто пытался взлететь.

Увидев Зубайра, Хонк резко замер на одной ноге, как цапля, и уставился на него выпученными глазами.

– А-а-а, Зубайр! – завопил он радостно. – Зубайр-байр-байр! А я тебя ищу!

– Чего тебе, Хонк? – настороженно спросил Зубайр, делая шаг в сторону, чтобы обойти дурачка.

Но Хонк, не опуская ноги, запрыгал к нему бачком.

– Я видел! Я всё видел! – затараторил он, тыча в Зубайра корявым пальцем. – Ты там стоял! У забора! А она там сидела! С расческой! – Хонк изобразил, как расчёсывает волосы, при этом чуть не свалился в крапиву. – А-ха-ха! Жених! Жених нашёлся!

Зубайра бросило в жар. Он оглянулся по сторонам – не дай Аллах, кто услышит эту чесночную трещотку!

– Тише ты, Хонк! – зашипел он. – Ничего я не стоял! Я мимо шёл! Иди своей дорогой!

– Мимо? – Хонк наклонил голову, как любопытная птица. – А чего тогда носом в забор уткнулся? Нюхал? – он шумно втянул воздух и тут же сам себе ответил: – Нет, у них не пахнет! У них бараниной пахнет! А у меня – вот! – Хонк с гордостью вытащил из-за пазухи огромный пучок черемши и помахал им перед лицом Зубайра. – Хочешь? Угощаю! Бесплатно! Для жениха ничего не жалко!

От пучка разило так, что у Зубайра защипало в носу и глаза начали слезиться.

– Убери, – прошипел он, отмахиваясь. – На кой мне твоя черемша?

– Как это на кой? – искренне удивился Хонк. – Ты поешь – и сразу умным станешь! Как я! – он гордо выпятил тощую грудь. – Понял тогда, что делать надо. Подойдёшь к забору и скажешь: «Альмина, выходи за меня! У меня черемши много! Будем вместе есть и счастливо жить!»

Зубайр закашлялся то ли от смеха, то ли от чесночного духа. Предложение Хонка было настолько диким и нелепым, что даже его собственное смущение показалось ему вдруг смешным.

– Слушай, Хонк, – выдавил он из себя, утирая выступившие от запаха слёзы. – Ты бы лучше своей черемшой коня накормил. Вон, у нас жеребец хромает. Может, чеснок ему поможет?

Хонк задумался. Это был сложный мыслительный процесс, отразившийся на его лице сменой нескольких гримас.

– Коня? – переспросил он. – А конь любит черемшу?

– А то! – соврал Зубайр, входя во вкус. – Лошади её обожают. Съест – и сразу скакать начнёт, как молодой!

Хонк посмотрел на свой пучок, потом на Зубайра, потом снова на пучок. В глазах его боролись жадность и желание помочь.

– Ладно, – наконец решился он. – Для коня не жалко. Но ты ему скажи, что это я, Хонк, передал. Пусть знает! – и с этими словами он сунул вязку черемши прямо в руки опешившему Зубайру.

– Да погоди ты… – начал было Зубайр, но Хонк уже не слушал.

Он снова встал на одну ногу и, подпрыгивая и взмахивая руками, двинулся дальше по улице, распевая во всё горло:

– Черемша-а-а! Кому черемшу-у-у! Женихам бесплатно-о-о!

Зубайр проводил его взглядом и посмотрел на пучок в своих руках. Запах был убойный. Он рассмеялся – сначала тихо, потом в голос. Ну и денёк сегодня выдался! То краснел перед забором, как девица, то стоит посреди улицы с черемшой для коня, которую ему вручил местный дурачок, принявший его за жениха.

– Жених, – фыркнул Зубайр, заворачивая черемшу в полу черкески, чтобы хоть немного сбить запах. – Нашёлся жених с черемшой.

Он пошёл домой, но настроение его переменилось. Тревога и смущение отступили, уступив место чему-то новому, тёплому и щекотному, как солнечный луч, пробившийся сквозь листву. И запах чеснока, как ни странно, этому ничуть не мешал.

Глава 3. У родника

Два дня назад в село приехали сваты.

Альмина узнала об этом ещё утром – Холум влетела в комнату с круглыми от возбуждения глазами.

– Альмина! Там всадники! Четыре человека! А впереди этот, боров – черкеска новая, кинжал серебром сверкает! Говорят, из соседнего села, из богатого рода! К нам едут!

Альмина замерла с гребнем в руках. Сердце её ухнуло куда-то вниз.

– К нам? Зачем?

– Глупая! – Холум всплеснула руками. – Свататься, конечно!

Весь день в доме стояла непривычная суета. Мать хлопотала у очага, отец надел новую папаху и вышел за ворота. А Альмина сидела в своей комнате, не поднимаясь на улицу, и слушала, как за стеной гудят мужские голоса, как произносят её имя, как обсуждают её судьбу.

Она не видела жениха – её не позвали. Так было заведено: сначала мужчины договариваются, потом показывают невесту. Но она знала, что это Адлан. Тот самый, что приезжал на свадьбу к родственникам два месяца назад и не сводил с неё масленых глаз.

Он ей не нравился. Совсем. Что-то было в нём такое… скользкое, наглое, будто он заранее знал, что она никуда не денется.

Гости пробыли не долго. А когда уехали, мать вошла к ней с просветлённым лицом.

– Хорошая семья, дочка. Богатая. А парень, Адлан, глаз с двери не сводил, всё ждал, когда ты выйдешь. Сватовство приняли. Послезавтра приедут с ответом.

Альмина молчала, вцепившись пальцами в край постели.

– Ты чего не рада? – встревожилась мать. – Или есть кто на примете?

– Нет, нана. Никого нет.

Она соврала. И сама не поняла – почему.

На следующий день, ближе к вечеру, мать попросила её сходить к роднику. Вода в доме закончилась, а стирки было много. Альмина обрадовалась возможности выйти, глотнуть свежего воздуха, побыть одной.

Она накинула большой платок, подхватила пустой глиняный кувшин и, привычно устроив его на плече, пошла вниз по тропинке, к роднику, что бил из-под скалы в конце села.

Вечер был тихий, тёплый. Солнце уже пряталось за горы, длинные тени легли на пыльную дорогу. Альмина шла, опустив глаза, стараясь ни о чём не думать. Запах чабреца, донесшийся с холма, вдруг напомнил ей о Зубайре. Почему-то ей казалось, что от него пахнет именно так – ветром, горами и чуть-чуть конским потом. По-мужски.

У родника, где журчала вода, стекая в выдолбленную каменную чашу, было пусто. Альмина облегчённо вздохнула, присела на корточки и начала наполнять кувшин. Холодная вода приятно обжигала пальцы.

– Красавица, – раздалось за спиной.

Альмина вздрогнула, едва не выронив кувшин. Она резко обернулась и увидела Адлана.

Он стоял в двух шагах от неё, опершись плечом о ствол старого карагача, и нагло улыбался. На нём была тонкая черкеска из дорогого сукна, на поясе – кинжал с серебряной насечкой, папаха сдвинута набекрень. Сапоги его, добротные, со сбитыми каблуками, густо покрыты пылью – видно, шёл пешком откуда-то издалека, коня привязал поодаль, чтобы не светиться раньше времени.

– Адлан, – выдохнула Альмина, поднимаясь и инстинктивно поправляя платок. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя жду, – просто ответил он, не двигаясь с места. – Со вчерашнего дня только тебя и вижу. Во сне и наяву. Думаешь, легко это – видеть такую красоту и не мочь прикоснуться?

– Тебе не положено здесь быть, – твёрдо сказала Альмина, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это нехорошо. Люди увидят.

– Пусть видят, – Адлан усмехнулся и шагнул ближе. – Послезавтра твой отец скажет «да». Какая разница, кто что увидит? Мы почти родня.

– Почти – не значит уже, – Альмина попятилась, но упёрлась спиной в скалу. – Уходи. Не позорь ни себя, ни меня.

– Позор? – Адлан приподнял бровь, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на обиду, но тут же сменилось насмешкой. – Ты называешь позором то, что я хочу поговорить со своей будущей женой? Узнать её, понять… Ты же мне не чужая будешь.

– Чужая, – прошептала Альмина, сжимая кувшин так, что пальцы побелели. – Нам сейчас разговаривать нам не о чем. Всё, что нужно, скажут старшие.

– Старшие скажут своё, – Адлан сделал ещё шаг, сокращая расстояние между ними до полутора метров. – А я хочу услышать твоё. Ты рада, что выходишь за меня?

Альмина подняла на него глаза. В них не было радости – только непримиримость и лёд.

– Разве это важно?

– Для меня – да, – Адлан склонил голову набок, разглядывая её, как дорогую вещь на базаре. – Я хочу, чтобы ты шла за меня с радостью. Чтобы ты ждала меня, думала обо мне… чтобы ты знала: я дам тебе всё. Золото, шёлк, дом – всё, что пожелаешь.

– Я ничего не желаю, – тихо сказала Альмина.

– О-о-о, – протянул Адлан, и глаза его блеснули. – Какая гордая. А мне такие и нравятся. С огнём, с характером. Скучных дома достали. А ты как дикая кошка – сама не идёшь, но и не убегаешь. Я таких люблю приручать.

– Я тебе не кошка, – голос Альмины дрогнул от гнева. – Я человек. И приручать меня не надо.