Альманах колокол – У Никитских ворот. Литературно-художественный альманах №2(2) 2017 г. (страница 17)

Жаворонок все больше и больше распалялся. Тяжелые очки постоянно сползали со вспотевшего маленького носика, и он всей пятерней нервно подбрасывал их к переносице. Но вот что удивительно: его лицо вдруг перестало казаться мне таким уж несимпатичным. Наоборот, точно хороший фотограф верно выставил освещение. Кстати, действительно, произнося свой монолог, он так теперь сидел, что на лице его сквозь каштановую листву трепетали солнечные пятнышки. Я слушал его, и мне показалось: мы знакомы давным-давно. И я его единственный и истинный друг, а он – мой. Второй я, который всегда протянет руку, без которого захлебнешься в этой бурлящей, подмывающей берега реке под названием Жизнь. Не знаю, как это связалось, но я вдруг подумал о своей маме и об одиночестве, и о том, что все утро сегодня я занимался ерундой, а нужно было просто сесть и написать письмо. А рассказчик между тем продолжал:

– И вот одного мастера я, наконец, заинтересовал. Во всяком случае, мне показалось – клюет. Учтите: я совсем не хотел и не пытался продать свои сценарии студии. Зачем им стареть и пылиться в студийном «портфеле»? Мне необходимо было, чтобы мной заинтересовался талантливый режиссер. Поймите, для меня это было своего рода проверкой, «тварь я дрожащая или право имею»? Так вот, прихожу я к этому, как мне казалось, заинтересованному режиссеру утром на студию и сразу понимаю: он меня начинает «пасти». То есть ни «да», ни «нет» не говорит, ничего конкретного, а с видом уставшего мэтра длинную лапшу мне на уши вешает по поводу того, как трудно жить в искусстве, и конца этой тягомотине не видно. Они так часто делают. Им ничего не решать – спокойнее. Равновесие поддерживается: и вверх не летишь, зато и вниз упасть нет опасности.

Итак, слушаю я мэтра. Как-то сник, на ушах «лапши» гирлянды. Видно, и ему стало скучно, потому что слушаю-то я его без энтузиазма, без восторга и преданности в глазах. Вот он мне вдруг и говорит:

– Так плохо себя чувствую! Все из рук валится. Просто хоть бросай сегодня работу. Наверное, не выдержу – придется уйти.

А я:

– Может, вас проводить?

– Куда? – говорит. – На тот свет?

– Нет! Ну что вы! Я с вами связал все свои надежды. Можно, я вас домой провожу?

И вот у него дома, выкурив две пачки сигарет и выпив литр кофе, я сыграл перед ним весь свой сценарий, все роли. И как сыграл! Де Ниро мне бы позавидовая! При расставании мы обнялись. Будущее мне виделось, как июльский рассвет в Гурзуфе. Через месяц он мне позвонил и сообщил, что выдерживает куликовские битвы за мой сценарий, но дела, кажется, положительно и неуклонно продвигаются. На следующем крупном совете, где все должно решиться, необходимо мое присутствие.

– Только, пожалуйста, голуба, ни в коем случае не опаздывай. Это очень важно. Будет сам…

Тут Мастер назвал одну фамилию, которая вам, человеку непосвященному, все равно ничего не скажет, но у меня она вызвала легкий озноб. Если мой режиссер почитался мною как мэтр, то тот, кому предстояло вынести окончательный приговор сценарию, несомненно, носил титул как минимум «полтора мэтра». Кстати, на студии моего режиссера все его подчиненные называли не иначе как Мастер. Я вообще заметил: у них как-то принято режиссера-постановщика возвеличивать. За ним на съемочной площадке носят стульчик, время от времени поят его чаем или кофеем. Я знаю одного режиссера, которого все в съемочной группе называют Маршалом. Представляете?! Согласитесь, такая обстановка просто обязывает создавать шедевры. Но я отвлекся. Простите.

Можете вообразить, как я готовился к этому решающему в моей жизни сражению. Я мылся и одевался во все чистое, словно герой Бородина накануне битвы. К студии я подъехал намного раньше назначенного времени. Я бродил вокруг и, едва шевеля губами, беззвучно, но очень красноречиво, вдохновенно и обезоруживающе убедительно громил своих невидимых оппонентов. Я рассчитал все так, чтобы открыть дверь кабинета, где должна была решаться моя судьба, точно в назначенный час. И вот я вошел в здание, в обычный производственный корпус. О, сколько трепетных чувств теснилось в душе моей, когда я входил в этот загадочный мир, заполненный такими уверенными, бесцеремонно-раскованными и высокомерно-деловитыми людьми. Не смогу я описать вам, что за организм киностудия. Это попытались сделать Ильф и Петров, но, мне кажется, здесь нужна армия Петровых и армия Ильфов. Иду, а навстречу мне бойцы в касках с пэпэша наперевес, а то вдруг молодцы в кольчугах с алебардами, а шлемы у них на головах так и горят на солнце. Сказка!.. Оставим. Необъятного не объять!

Я вошел в лифт. Его кабинка на тот раз, как это ни странно, была пуста: ведь на всех киностудиях тысячи людей очень много суетятся, постоянно сосредоточенно бегают из одного конца в другой, что-то несут, кого-то ищут, кого-то ведут. Это большой муравейник. А тут – возле лифта пусто, со мной ни одного попутчика. Невероятно! Мне бы прочитать в этом роковое предвестье, а я… Я вошел в лифт. Нажал кнопку нужного этажа. Кабина начала подниматься, но вдруг задергалась, что-то над ней страшно застучало, как будто кто-то очень сильный там, наверху, у самой крыши, замолотил что есть мочи от избытка злости обрезком водопроводной трубы о лифтовые блоки. Знаете, так: ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-дух. Ох, страшно! Лифт застопорило.

Скажу вам честно, я так перепугался, оттого что сразу почувствовал беду. Лифт застопорило! Встала именно моя кабинка. Справа и слева от меня лифты бесперебойно работали. Я слышал, как в них поднимаются, весело болтая, люди. Мне показалось, они были почему-то особенно веселыми, очень громко смеялись. Сначала я дрожащей рукой нажимал подряд все кнопки, давил упругую кнопку вызова. Лифт ни с места! И на вызов никто не откликнулся. Мне стыдно было поднимать шум. Добавлю еще, что только в этом проклятом лифте я обнаружил, что, по врожденной рассеянности своей, забыл дома мобильник. Стыдно было кричать и стучать: ведь киностудия представлялась мне священным храмом неземных чудес, в который мне впервые великодушно было позволено вступить и где мне подобает быть робким и незаметным. Я вдруг ясно представил, как все эти деловитые люди соберутся меня вызволять, оставив все свои серьезные творческие дела, соберется целая толпа. О, как это ужасно – оказаться центром такого внимания! Вы знаете, наверное, подобное чувство мог бы испытывать абсолютно голый человек, окажись он не в бане, а в фойе Большого театра. Я обливался потом, ворот моей новой рубашки душил, как петля, но мне почему-то не приходило в голову расстегнуть его и распустить галстук. Я все нажимал и нажимал кнопки. Лифт мне представлялся чудовищем, которое, не задумываясь, поглотило меня, как мошку, как ничтожную козявку. Поглотило со всем моим духовным богатством, незаурядностью, творческими терзаниями, надеждами, верой в свое предназначение, в то, что не случайно мое бытие…

Вы так слушаете меня, что я не боюсь быть с вами до конца откровенным. В общем… я… я заплакал. Стою в лифте и плачу. Я почувствовал, что плачу, ибо стали дрожать и расплываться номера кнопок. Слез на щеках я не ощущал: ведь они совершенно сливались с льющимся потом. В кабинке было очень душно, а тусклый свет вообще превращал ее в душегубку. Я понял, что здесь я и умру. А ведь меня ждут! Возможно, еще ждут! И я решился стучать. Стучал долго. Заболели руки, и я стал стучать ногами. Наконец на мои призывы откликнулись внизу, посоветовали подпрыгнуть и резко нажать какую-нибудь кнопку. Я послушно выполнил этот маневр. Результат – ноль. Тогда мне пообещали, что пойдут кого-то позовут. Я ждал. Потом опять начал стучать – откликнулись наверху и тоже ушли кого-то звать…

Тут рассказчик как-то постепенно скис, погас его энтузиазм, и он, в конце концов, замолчал. Я терпеливо ждал, дав ему возможность преодолеть тяжелые воспоминания. И вот он вновь заговорил:

– Лифтер обнаружился только к концу рабочего дня. Он пришел отключать лифты и меня освободил. В этот вечер я не решился звонить Мастеру: мне слишком ясно представлялась его ярость. Зачем лить воду на раскаленный утюг? Я позвонил утром. «Ну, голуба, – сказал он густым басом. – Все! Кандей твоему сценарию. Подвел ты меня здорово. Я слишком много аванса тебе выдал. Так о тебе таким людям говорил, доказывал, отстаивал. Мол, молодое дарование, мол, надо поддержать, мол, сценарий, конечно, сырой, но мы подкрутим, подвинтим, дотянем. А ты… ты с такими людьми, как с мальчишками. Пришли, сидят, ждут, томятся. Пришли, чтобы автору пожелания высказать, благословить, так сказать, а автор-то даже и не удостоил. И я сижу и никак объяснить не могу, сижу, как олух царя небесного. Позор! Стыд! Хамство! Да ты должен был за час приехать и ждать, как верный бобик. Ты что, думаешь, ради тебя без конца такой консилиум будет собираться?»

Я начал свой рассказ про лифт, про этот проклятый лифт. Мастер не перебивал, слушал меня, а когда я замолчал, спросил:

– Все?

Я наивно всхлипнул:

– Все.

А он:

– Ну, голубь, ты и нахал. А знаешь, дорогой, не очень-то талантливо все это придумано. Скучно и уж совершенно неправдоподобно, – и он повесил трубку.

Связь оборвалась. Путь к кино, к моей религии, к богу моему, был отрезан. А знаете, почему он мне не поверил и подумал, что я над ним издеваюсь? – мой рассказчик вдруг открыто и как-то очень светло улыбнулся. У него оказались белые, очень красивые, ровные зубы.