Альманах колокол – У Никитских ворот. Литературно-художественный альманах №2(2) 2017 г. (страница 15)

– Я уже смирился.

– Когда?!

– Когда пялился на твои ноги.

– Все-таки ты страшный человек.

– А ты?

– Разберемся.

С тех пор мы частенько сходим на этой платформе. Правда, в навесе надобности уже нет, в Немчиновке нам всегда сухо и тепло – как очень похоже выразился когда-то Хемингуэй.

Иногда охватывает непонятное, неизвестно откуда приходящее желание прямо вот сейчас, в электричке, в вагоне метро, в подземном переходе на улице Большой Никитской прокричать в пространство слова, обращенные к человеку живому, а то и к уже неживому… Вот прокричал в себя, внутрь, молча, – и опять в душе тишь да гладь, да божья благодать… Видимо, это дает о себе знать тоска именно по этому человеку. Именно в это вот мгновение…

И вот иду я по подземному переходу и молча ору во внутреннее свое пространство:

– Олег! А ты помнишь Днепровскую гранитную набережную тридцать километров длиной сорок лет назад?! А ты помнишь тридцатиградусную жару средь бела дня на этой набережной? А шестидесятиградусную водку «Первак» в эту жару? А меня – молодого, красивого, счастливого, хмельного и талантливого – помнишь?! И я тебя помню – молодого, красивого, счастливого, хмельного и талантливого! Это было лето, когда ты влюбился в Зорину, а она в тебя, когда ты поступил во ВГИК, когда Твардовский телеграммой вызвал меня из Днепропетровска в Москву, в «Новый мир», а у Женьки Городецкого вышла книжка, а Сережку Бондарчика напечатали в «Радуге», а Володя Мельник открыл экономический закон, а Игорь Пуппо женился на девятикласснице, а Витя Крамаренко на неделю украл Смыслова – чемпиона мира по шахматам, а Боря Сотников во дворе Дома железнодорожника присмотрел, наконец, местечко для собственного памятника! Потом, кстати, на этом месте соорудили лучший в городе общественный туалет – там продавали жвачку и «мерзавчики» с водкой! Да! А с нами была юная собутыльница-соблазнительница со смешной фамилией Перетятько! Недавно, кстати, она звонила и передавала тебе привет! Она тебя помнит и любит до сих пор! А ведь ей за восемьдесят, Олег! За восемьдесят!

Как и всем нам, между прочим…

Ах, какое это было лето! Как жаль, что вас не было с нами!

Но ведь и другие леты были у нас не хуже!

Во время нашего невинного застолья в Нижнем буфете какой-то добрый человек похитил у меня тяжелый складной чешский нож, который я купил в магазине таможенных товаров. И вот, будучи как-то на даче у этого человека, я увидел на столе свой нож. И, насколько мог неприметно, положил его к себе в карман.

– А нож верни на место, – спокойно сказал хозяин.

– Это мой нож, – ответил я.

– Положи на место, – повторил хозяин.

А я сжимаю в руке тяжелый чешский нож и чувствую – он узнал меня. Он вспомнил, как я затачивал его до бритвенной остроты, как смазывал машинным маслом и лелеял, как устранял еле заметное колебание лезвия, и, сжатый в моей ладони, он наполнялся мною, как наполняются энергией электрические батарейки при зарядке. И вдруг я ощутил его посыл – «Отдай меня, но ему в руки».

И я отдал. Протянул нож хозяину дачи.

И он его взял.

При этом оба мы: и я, и хозяин дачи, когда-то укравший у меня этот нож, твердо знали – нож мой.

Но ситуация была на его стороне, и он не пожелал отступить. И взял нож из моей протянутой руки.

И все. И началось. С этого мгновения события изменили свое направление, немного, на несколько градусов, но этого оказалось вполне достаточно. Я уходил с этой гостеприимной дачи с таким ощущением, будто оставлял у хозяина за спиной своего человека – надежного, преданного и безжалостного.

Так вот – началось. Ребенок этого доброго человека, строгая щепку, порезал палец, хорошо так порезал, до кости. Жена уронила нож со стола, и он упал острием ей в ногу. Напоминаю – это был мой тяжелый чешский нож. Брызнула кровь. «Скорая помощь», и все такое прочее. И, наконец, последнее… Во время глупой пьянки с соседом, поссорившись с ним, хотя никогда прежде не ссорился, хозяин дачи схватил со стола этот преданный мне нож и, уже обороняясь от нападавшего соседа, отмахнулся в тот самый момент, когда сосед падал, споткнувшись о табуретку… Но все эти подробности уже не имели большого значения, другие силы управляли событиями – нож вошел соседу в горло.

Хозяина дачи судили за убийство. В зале суда, после объявления приговора, я изловчился пройти мимо клетки, в которой сидел поникший осужденный.

– Ты все понял? – спросил я его.

– Что понял? – заорал он, вскакивая со своей скамьи.

– Это был мой нож… Ты пожелал оставить его у себя, но нож продолжал служить мне. Он ко мне еще вернется. Раньше, чем ты вернешься из заключения. А у тебя… У тебя будет достаточно времени подумать обо всем этом.

После всех этих событий я был у следователя – надо было подписать кое-какие бумаги, свидетельские показания, характеристики от нашей конторы – хорошую характеристику дал осужденному наш великодушный начальник. Нож проходил как вещественное доказательство, и по закону подлежал уничтожению. Этого я допустить не мог. В данный момент он беззащитно лежал на столе следователя среди вороха каких-то бумаг. Во время нашего разговора следователь, повертев нож в руках, бросил его в ящик стола. «А сейчас он должен выйти из кабинета», – подумал я. И действительно, в ту же секунду кто-то позвал следователя из коридора, он быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Следователь и должен был выйти из кабинета, поскольку все эти печальные события и произошли только для того, чтобы нож мог вернуться ко мне.

Я не стал дожидаться более удобного случая и, поднявшись, обошел вокруг следовательского стола, открыл нужный мне ящик, взял нож и, снова задвинув ящик, вернулся на свое место в полной уверенности, что следователь не помешает мне, что он не вернется раньше времени.

– Если понадобитесь, я вам позвоню, – сказал следователь, когда я был уже у двери.

– Звоните, – ответил я из коридора. И ушел, чувствуя в кармане радостную дрожь моего ножа. Мы снова были вместе, я не корил его за содеянное – у него не было другой возможности вернуться ко мне. И потом, у них, у ножей, свои правила поведения, и не мне учить его хорошим манерам.

Когда-то, очень давно, так давно, что даже совестно называть цифру прошедших лет, – я в те годы учился во втором-третьем, может быть, даже в четвертом классе средней школы города Днепропетровска. Жили мы тогда, в послевоенные годы, в конюшне, в бывшей конюшне, лошадей там уже не было, на самой окраине города. Дети, внуки, правнуки моего брата до сих пор живут в этом гостеприимном сооружении и неплохо себя чувствуют – здоровенькими растут. Так вот, до школы было километра три – специально замерял, когда однажды, уже взрослым и усталым, забрел в эти места.

Дорога в школу проходила мимо затопленных оврагов, дровяных и угольных складов, сквозь заросли Ботанического сада – так возвышенно и красиво назывались тогда, в послевоенные годы, эти заросшие провалы в земле. А последняя часть пути проходила по шпалам брошенной железнодорожной ветки. Рядом с ржавыми рельсами шла обычная грунтовая дорога с рытвинами, колдобинами, лепешками конского навоза. По этой дороге шли в город на работу, возвращались с работы, женщины добирались на базар – чего купить, чего продать, а продавали все, что вырастало на их скудных огородах. Кто тащил на себе ведро картошки, кто мешок кукурузных початков, кто прямо по дороге катил перед собой тыкву, неожиданно выросшую до несуразных пугающих размеров – земля отдохнула за годы войны.

По этой же дороге шныряли и мы – босые, дочерна загорелые и всегда голодные. Мы норовили изловчиться и, ухватившись за какой-нибудь крюк, проехать, проволочься хоть малую часть бесконечного пути в школу на телеге, запряженной полуживой кобылой, на заднем сиденье немецкого мотоцикла, на полуторке, уцелевшей в военной мясорубке.

Еще немного терпения, дорогой читатель! Я уже произнес ключевое слово, которое заставило меня написать эту страничку – полуторка!

О, Боже ты мой, Боже праведный!

Как мне рассказать об этом несчастном, полуживом, многократно навылет простреленном автомотосоздании, которое всю войну на немощных своих плечах тащило мертвых с поля боя, тащило раненых в санчасть, снаряды и патроны тащило опять в пекло боя, а потом консервы, а потом бинты, хлеб и водку…

Потому что только в ней, в полуторке, и было спасение!

Когда она проваливалась под лед, в болотную топь, в речной омут, ее всем отрядом спасали, как живую тварь, умоляя, уговаривая, упрашивая… «Милая, душенька, ну, поднатужься, ну, еще разок, сейчас заведется мотор, вот увидишь, он заведется, смотри, он уже заводится…»

И мотор действительно заводился, и полуторка, как живая, с надрывным стоном выкарабкивалась на твердь. И солдаты не могли сдержать слез, ее гладили, как живую, убирали с капота прилипшие ветки и комья грязи. А полуторка, доставив полуживых раненых в санчасть, нагруженная снарядами и патронами, снова ковыляла к болоту, из которого только что выбралась, ковыляла, зная, что ее ждет…

Полуторка на моей школьной дороге… У нас с ней были свои счеты, свои отношения. А вот и приблизились слова, ради которых написана эта страничка: не было случая, чтобы полуторка не остановилась перед человеком, поднявшим руку, попросившим помощи. Женщина ли возвращалась из города с мешком непроданной картошки, замурзанный голодный школяр с сумкой, сшитой из старой рубашки (это я о себе), инвалид ли с костылем (в те годы половина прохожих состояла из инвалидов с костылями и без). Все эти подробности не имели значения, потому что водитель в любом случае ждал, пока человек заберется в кузов и усядется на пол у самой кабины, вцепившись немытыми своими пальцами в край занозистой доски. И только потом машина трогалась с места. Она совсем недавно вернулась с войны, и у нее оставались еще военные привычки, военный характер, и, да простится мне высокий стиль, из полуторки еще не выветрилась нравственность военных лет. Она еще помнила хриплые стоны солдат: «Поднатужься, милая… Еще немного, мотор сейчас заведется…»