Альманах колокол – Прометей № 3 (страница 50)

Мы видим, что была техническая необходимость создания отдельного ВРК и революционеры это прекрасно понимали.

В воспоминаниях Яниса Спрогиса (Коля) как руководитель Пардаугавского ВРК упоминается другой: «В Пардаугавском районе готовиться к нему стали осенью 1918 года под руководством районного комитета во главе с Лусисом (Петерис). Позднее, примерно в ноябре 1918 года, был образован Военно-революционный комитет по подготовке вооруженного восстания. Я входил в его состав, а возглавлял ВРК Пардаугавскога района Лусис (Петерис). Мы работали, соблюдая строжайшую конспирацию. Я знал только некоторых товарищей, например, Лусиса (Петерис), Т. Зиле (Юрка), так как никогда не участвовал в заседаниях комитета, когда он собирался в полном составе.

Под руководством Лусиса (Петерис) я обучал боевиков и санитаров обращаться с оружием. Занимался также разведкой, которой руководил в нашем районе Т. Зиле (Юрка)».[31] В этом отрывке мы также видим уровень конспирации и допуска к определённым организационным структурам и решениям. Мог ли Спрогис не знать настоящего руководителя ВРК?

Итак, высочайшая конспирация помогает революционерам осуществить задуманное, но это же немного мешает будущим исследователям добиться некоторой ясности происходящих событий. Можно сказать, что точно известно, что в состав Пардаугавского ВРК входили: Фрицис Шнейдер (Индрикис), Петерис Лусис (Петерис), Теодор Зиле (Юрка), Янис Кадикис (Студент) [32], Янис Спрогис (Коля).

Сбор оружия и взрывчатки

Задолго до создания Латвийского ВРК революционные партийные структуры находились в подполье в условиях немецкой оккупации. За это время были организованы и созданы пункты переправки оружия, небольшие точки хранения. Но для массового восстания было необходимо оружия и взрывчатки в гораздо больших количествах. Определив Ригу как главную точку восстания было необходимо также всё оружие сосредоточить в городе для быстрого вооружения боевых отрядов. Поэтому к задаче ввоза оружия на территорию оккупированной страны добавлялась нетривиальная задача доставить оружие именно в Ригу и спрятать до дня восстания.

По свидетельству члена Латвийского и Рижского ВРК Мирамса оружия и взрывчатки в распоряжении Латвийского ВРК было «много», но в то же время была применена некоторая хитрость – члены Рижского ВРК и низовых ячеек уверялись, что вооружений мало и нужно приложить усилия для добычи оружия непосредственно на месте в Риге.[1]

Объяснение этому Мирамс даёт, на первый взгляд, сомнительное, но, в тех условиях, вполне рациональное из-за конспирации внутри комитетов: «ЦК и Латвийский ВРК намеревались во время восстания вооружить не только членов партии – боевиков, но и массы беспартийных рабочих. Рижский ВРК ничего не знал об этом намерении и, действительно думая, что вопрос об оружии решен довольно плохо, приложил все усилия к тому, чтобы на месте добыть оружие в Риге, собирая вместе все старое и новое. Много оружия было получено от товарищей, сдавших его на хранение, когда немецкие оккупанты вошли в Ригу: были револьверы, винтовки и т. д. Некоторое из этого оружия было, конечно, непригодным для использования. Все это оружие разбирали специальные люди с определенной практикой; что было нужно – отремонтировали и привели в порядок. Этим оружием, пришедшим из тайников товарищей, невозможно было вооружить всех бойцов Риги, и поэтому им приходилось искать множество различных способов раздобыть оружие. Часть винтовок была получена от новомобилизованных рот буржуазного временного правительства Улманиса, которые были настроены решительно революционно, а часть от немецких солдат за «ост» рубли. Даже латвийская либеральная интеллигенция, работавшая на господина Улманиса, помогла нам получить наше оружие.»[1]

Разнообразие способов добычи оружия не обходилось без курьёзов. По свидетельству Яниса Спрогиса (Коля): «Оружие мы доставали самыми различными путями. Часто приходилось рисковать. Так, например, А. Тиесниекс[33], который был человеком большой отваги, богатым на выдумку, повел меня в одно из воскресений как бы на прогулку к Немецкому театру. Вроде бы без всякого дела мы просидели на скамейке там часа два и затем ушли. Но я заметил, что Тиесниекс внимательно изучал окрестности. Позднее от гардеробщицы, которая была нашим товарищем, я узнал, что во время спектакля, пока мы сидели на улице, группа членов партии вынесла из театрального гардероба все оружие немецких офицеров, которое они по обыкновению оставляли там.

Покупали мы оружие и у немецких солдат.

В декабре 1918 года мне удалось выкрасть из немецкого эшелона с трофейным оружием, который стоял в тупике Торнякалнской товарной станции, ручной пулемет.

Пригодилось и оружие, хранившееся со времен революции 1905–1907 годов».[34]

По воспоминаниям Мирамса: «Были случаи, когда товарищи обнаруживали целый ящик гранат со всеми капсюлями, хранившимися в окопах, и они не были полностью повреждены. Одна из таких находок принадлежит В. Зиле (Имант), который осенью 1917 года, когда немцы оккупировали Ригу, выкопал в окопах возле крепости Болдерая около 100 гранат, упаковал их и бережно закопал вместе с несколькими десятками винтовок и патронами. Во время подготовки к восстанию Имант передал этот ценнейший «склад» в распоряжение партийной организации. Кроме того, была обнаружена ещё взрывчака – пироксилин, который был нужен для подрыва мостов и железных дорог. Таких находок было немало».[1]

Янис Мирамс, ответственный в ВРК за связь и разведку, лично участвовал в организации переходных пунктов и доставке оружия в Ригу. В своих воспоминаниях он оставил подробный рассказ как это происходило: «Часть военного снаряжения перевозилась через приграничных крестьян. Эти крестьяне очень хорошо умели прятать оружие в своих повозках. Хотя немецкие солдаты часто проводили обыски, наш транспорт никогда не становился жертвой оккупантов.

Однако были случаи, когда идущий с грузом оружия выходил прямо на немецкие посты. В таких случаях посты приходилось покупать за деньги, выданные немецкими оккупантами, так называемые «остовские» рубли. Кроме того, переброска оружия через границу была организована с помощью немецких унтер-офицеров и фельдфебелей, что отчасти было обусловлено обширными контактами партии с немецкими солдатами и младшими офицерами.

Во многих случаях, где это было возможно, я использовал (использовал, как и другие товарищи) немецких солдат, с которыми у меня были связи и которые были готовы помочь революции, подорвав германский империализм.

Мы узнали от революционных немецких солдат о порядке пограничной охраны, смене постов и составе. Имея это в виду, мы смогли передать оружие прямо в то время, когда на посту стояли революционно настроенные солдаты. Были случаи, когда на погранзаставе находились солдаты, с которыми у нас были контакты. Они помогали транспортам с оружием и литературой пересечь границу и указывали наиболее безопасный путь отхода от границы. Были даже случаи, когда революционные солдаты германской армии брали на себя встречу и какое-то время несли боевые транспортные средства.

Однажды, только что перебравшись через болота и перебравшись через заросшее озеро, я вдруг увидел в пятнадцати шагах "фрица" одетого в форму немецкого лейтенанта. Сразу слышу возглас: "балты". Как и все люди, связанные с транспортировкой оружия, я знал, что это значит: все разрешилось за несколько секунд. Я понял, что на посту не революционер и противник должен умереть, потому что иначе транспорт с оружием будет потерян, а переносчик оружия будет расстрелян немецким военным судом. А "фриц" уже приблизился ко мне на десять шагов. В один момент у меня в руке появляется десятизарядный «маузер». Два выстрела и немецкий лейтенант уложен. Подойдя к нему, вижу, что одна пуля попала ему в грудь, другая в лоб. Я поспешил и благополучно прибыл со своим грузом на конспиративную квартиру, где сдал принесенные военные материалы…

Обыски имущества и проверка документов немецкими «культуртрегерами» были настолько жестокими, что во многих случаях они заканчивались избиением людей, переломами ног и рук. Часто случалось, что ночью, когда большинство пассажиров лежало на верхних полках вагонов, в вагон внезапно входили пять-шесть солдат, одетых в форму "чиновников" и обыскивали весь вагон. Пассажиров, лежавших и сладко спавших на полках вагона и не почувствовавших, что они попали под контроль, которые не сразу поднялись, не вежливо будили, а швыряли за ноги вниз. Некоторые люди были изуродованы при падении, но о протесте нечего было и думать: если ты протестуешь против такой дикости, тебя назовут большевиком, арестуют и увезут, и неизвестно, что будет дальше.

Однажды я столкнулся с подобным случаем. Два чемодана с оружием и взрывчаткой везу в Ригу. Я забрался на самую верхнюю полку вагона, а чемоданы поставил на противоположную полку, не занятую пассажирами. Сам расположился на полке и задремал. Подошло к полуночи. Я уже рад – думаю, что контроль, наверное, уже не придет, но вдруг дверь вагона открылась и появился свет свечей (во время немецкой оккупации поезда в основном ходили неосвещенными, вагоны были темными). Началась проверка документов и досмотр вещей тех пассажиров, которые показались контролерам подозрительными. Но подозрение падало на всех, у кого с собой было что-то большое. Я притворился спящим, надеялся, что в темноте не заметят меня на верхней полке и пройдут мимо. Но эти мои ожидания не оправдались. Меня схватили за ногу и я упал на пол с третьего этажа, сильно ударившись. Когда я встал, контролеры попросили у меня удостоверение личности. Я хладнокровно достал из кармана справку о том, что немецкое командование разрешило господину Легздиню ездить в Ригу и обратно. Немецкие господа, оглядев с ног до головы хорошо одетого «господина Легздиня», признали, что ничего подозрительного в этом человеке не было. Эти негодяи привыкли быть очень уважительными по отношению к господам. Они принесли извинения господину Легздиню и выразили сожаление в связи с тем, что он случайно упал с верхней полки вагона. Я вежливо ответил им, что очень тронут их сочувствием и что в падении нет ничего особенного – такое часто случается с заснувшим пассажиром. Немецкие злодеи были рады, что я не протестую. «Господин» очень хорошо понимал «господина», и контролеры уже не обращали внимания на полку, где стояли мои чемоданы.