Альманах колокол – Альманах «Российский колокол» Спецвыпуск «Номинанты Российской литературной премии» (страница 50)

Хотя подарком можно считать то, что за этот день их обстреливали только раз, а не два-три. Но все-таки хотелось людской жизни, мирной, спокойной. Жизнь в страхе и ожидании снарядов – это не жизнь. Казалось, что это не могло быть реальностью. Но таковой являлось. Пустынный район их городка говорил о том, что фашизм приобрел новый облик и набрался сил. Ильинична, Гриша и Борька остались, а остальные кто разбежались-разъехались, а кого убило. Хочешь пройтись по соседям? Иди на кладбище и ходи средь могил. Всех повидаешь, у каждого креста наплачешься.

Только легче не станет. Ад наяву.

Гришу который день не покидала мысль: уехать в Россию. Он где-то слышал, что, если перейти границу с Россией, можно попроситься и стать беженцем. На некоторое время. А когда война закончится, можно будет вернуться домой. Гриша не успокаивался, но вслух произносить Ильиничне свою идею побоялся. Не знал, какая будет реакция. Ведь Ильинична любила Россию и до сих пор считала всех русских братским народом. Тяжело она пережила распад страны и еще тяжелее привыкала к тому, что медленно вбивался клин раздора. Периодически пытались бороться с русским языком, но проблема состояла в том, что было слишком много людей, которые считали его родным.

Гриша просто знал такую вещь: Ильиничне много лет, а чтобы уехать, нужно здоровье и силы, которых у нее становилось все меньше и меньше.

Когда-то война была только в книгах. Гриша ясно помнил, как они смеялись на уроках истории, запускали бумажные самолетики и не хотели слушать учителя, который грозился поставить всем «неуд», но никогда этого не делал, а в душе вздыхал: «Ну и пусть, это ж дети, и хорошо, что их война не коснулась».

Только сейчас Гриша все яснее и яснее осознавал, что пришлось пережить тем, кто видел ту войну, о которой писали в учебниках, которая не пахла школьной библиотекой, а пахла кровью, порохом и похоронками.

– Гриша, о чем это ты думаешь? – Ильинична словно вырвала Коромыслова из тех дум, которые все дальше и дальше относили его в прошлое, заставляя сожалеть о том, чего не понимал тогда в силу молодости или же дури.

– Да так, ни о чем, – солгал Гриша. – Елена Ильинична, а вы бы согласились уехать?

– Гриша, что ты?! Да и куда? Моя земля тут, похоронят меня тут. Сын мой, муж, родители – все тут. Куда ехать?

– От обстрелов… в Россию.

– Кто ж меня в ней-то примет? Чужие мы с тобой там, Гриша.

– А если примут? Я слышал от соседки, бабы Нюры, когда она собиралась вместе с дочкой туда. Они говорили, что всех берут.

– Прям всех?

– Ну да. Надо только границу перейти.

– А Борька? Куда мы его денем?

– С собой возьмем! – солгал Гриша. – Все расскажем, все объясним. Почему с кошкой можно, а с поросенком нельзя? Это точно такая же кошка, просто розовая и с пятаком, – попытался улыбнуться Гриша.

Борька довольно хрюкнул, будто подтверждая, что эти слова ему по душе. А если еще и еды дадите, то будут даже по вкусу.

– Нет, Гриша, не поеду я никуда. Не побегу. Стара, да и на этой земле помереть хочу.

– А никто не говорит – навсегда! Побудем пока беженцами, а там и война кончится, – не унимался Гриша.

– Нет, Гриша, нет. Всему свое время, а мое время вышло.

Разговор зашел в тупик, и Коромыслов сменил тему на школьные воспоминания. А там перешли на воспоминания Ильиничны о покойном муже. Стало уютней, будто он где-то рядом с ними, просто невидим. Но стало и невыносимо: ощущение смерти, которое не проходило.

Гриша улыбался как мог. Но Ильинична отгоняла от себя мысль о том, что шанс на жизнь она своими словами только что разрушила. Да еще вдобавок подрезала крылья пареньку, вогнав его в грустное настроение.

Лишь Борьке было все равно. Он не знал, какой год на дворе, какое число. Он просто похрюкивал, как делал всегда, когда ему было просто хорошо. Даже казалось, что он немного улыбался. А если война продлится еще годок, то уже будет казаться, что у Борьки крылья ангела и рыльце самое лучшее на свете. Но пока этого не было.

Где-то далеко слышались выстрелы и взрывы. Но каждый думал о своем: Гриша о побеге, Ильинична о покойном муже, а Борька о еде.

Шли дни, а ничего не менялось. Ежедневные обстрелы не давали спать, а днем приходилось прятаться в подвале. Жизнь превратилась в череду ожидания спокойствия, желания достать пропитания и увидеть других живых людей. Но цепляться за надежду – это, по сути, как цепляться за пустоту: не опереться, не обнять, но зато хоть так можно жить…

Гриша чувствовал, что будут времена еще хуже. Что-то внутри говорило о том, что беда стучится к ним в дом, однако они с Ильиничной плотно затворили дверь. Но можно ли остановить то, что невидимо, но ощущаемо? До сих пор никто не знает ответа на этот вопрос.

Пенсию Ильиничне перестали платить. Обстановка в стране говорила о том, что деньги будут кончаться, цены достигнут невиданных высот, а народ будут ставить на колени. Но как можно поставить на колени тех людей, которые помнят Вторую мировую? У которых дети и внуки выращены с полным отвращением к фашизму! Сильные мира сего совершали все новые и новые ошибки, забыв про то, что тут люди, которые способны сообразить, что к чему, и сделать правильные выводы.

Все чаще Ильинична стала замечать, как Гришино лицо искажается от боли. Уклоняясь от вопросов, Коромыслов понимал, что с рукой что-то не то, но правду сказать не мог. На нем весь дом, на нем Ильинична с Борькой. А боль. ну и что, что ночами спать не дает. Все можно перетерпеть, все снести. Лишь бы Ильинична жива была. лишь бы не пришлось опять хоронить.

Да и Борька не рос. Видимо, настолько понимал все и нервничал, что был чуть больше домашней кошки. Глядя на него, Коромыслов иногда думал: «Интересно, а снятся ли Борьке сны? Если да, то война в них идет или закончилась?» Но поросенок только похрюкивал, а потому вряд ли что-то можно было понять. Названный Ильиничной в честь покойного кота (любимца покойного мужа) и подобранный на улице после очередной бомбежки, Борька просто радовался жизни и еде. Он даже не знал, что его хозяева, похоже, погибли, что Ильинична расклеивала объявления о нахождении порося, да никто не пришел, что Ильинична рыдала всю ночь, когда взяла к себе Борьку. Почему-то он ей казался сиротой. а ощущение войны всегда обостряет чувства. Борька ничего не знал. А может, и знал. ведь, взглянув в его маленькие поросячьи глазки, виделась какая-то грусть. Но он не мог сказать. Хрюкал, ел и спал. И возможно, ему снилась не война, а зеленые поля и яркое солнышко. Но об этом никто никогда не узнает.

Наступило временное затишье. Гриша знал, что нужно выбраться и пройтись по городу, узнать, как и что и кто еще жив. Ильинична плакала, причитала, но делать было нечего. Перекрестила, да и отпустила. Знала, что если не убьют, значит, вернется. обязательно вернется.

Прошло два часа, и Гриша вернулся в полнейшем разочаровании в новостях. В городе осталось очень мало народу. Одинокие прохожие, боящиеся бомбежек, разбитые витрины магазинов, отсутствие продовольствия, частично или полностью разрушенные дома, множество воронок от снарядов – все это дыхание войны. Ее проклятые руки, которые того гляди дотянутся и толкнут к смерти…

Грише удалось узнать, что каждый день в районе обеда люди собирались в определенном месте, около рыночной площади. Нерегулярно, но приезжали автобусы, которые вывозили раненых и беженцев в сторону границы с Россией. Дальше уже сами. Люди поговаривали, что там есть палаточные городки и любая медицинская помощь. А самое главное, там есть еда. Как бы народ ни старался держаться, а духом падал. Скоро есть будет нечего и не на что. Запасы? Так они тоже не резиновые. С лекарствами давно проблема. Погибло много врачей, и нередко люди сами брали чью-то жизнь в свои руки и старались, чтоб раненый выжил. Это почти как игра в рулетку. Выиграешь или проиграешь – никогда не знаешь.

Но была новость еще хуже, о которой Гриша Ильиничне умолчал. Пропал автобус с детьми. Попали они под обстрел или их захватили – узнать было неоткуда.

Знали только одно: до границы они так и не доехали.

На обратном пути Гриша встретил своего старого знакомого – Сашу. Бывший одноклассник догнал его на машине, когда Коромыслов в горьких раздумьях шел домой. Постояли, поговорили о том о сем. О войне, о Гришином ранении, о погибших. помолчали. Саша курил, а Гриша стоял, просто опустив голову, будто вся вина за происходящее лежит на его плечах. Саша рассказал много о себе, о бомбежках, о том, как первый раз взял оружие в руки, чтоб защитить свою мать от фашиста. Говорил и говорил, то нервно смеясь, то хрипя от ярости. Завтра он должен будет везти свою маму к границе. Закончился инсулин, а без него, да с диабетом. да еще и на нервной почве. хуже ей стало. и если еще время тянуть – понятно, что будет.

В машине есть место, и Саша, видя Гришино состояние, всю его болезненность, даже не предлагал, а нахраписто уговаривал Коромыслова поехать с ними, да тот отрицательно качал головой. Куда Ильиничну деть? Ведь она же живая! Одна у него осталась, а так он один на белом свете. Никому не нужный, полуинвалид.

Саша и тут нашелся, сказав, что Ильинична поедет с ними. Четыре человека в машине спокойно умещаются. Коромыслов, Ильинична и Сашина мама будут пытаться перейти границу и попасть в лагерь беженцев, а Саша сюда вернется.