Альманах колокол – Альманах «Российский колокол» №1 2020 (страница 49)

И тут я впервые оторвал свой взгляд от него и посмотрел на людей, которые стояли вокруг. Мне вдруг нестерпимо захотелось исчезнуть, испариться оттуда. Больше оставаться там я не мог. Я поднял свой рюкзак с пыльной земли и пошел сквозь толпу, которая пропустила меня, как вода впускает в себя камень. Я шел, ощущая их дыхание, взгляды, даже прикосновения одежды.

…Так я шел, не замечая дороги и не зная, куда иду, пока не наступил вечер и я не оказался в каком-то пустынном месте. Я посмотрел вокруг и не смог узнать, где нахожусь. В висках пульсировала одна и та же мысль, и нестерпимая боль, казалось, сейчас разорвет голову.

Подчас я задумывался о том, как прихотливо распоряжается нами судьба, как будто кто-то необозримо далекий, но в то же время такой неотступно близкий и родной бросает нас в невыносимые условия, чтобы посмотреть, как мы справимся с его задачей на этот раз. А потом еще, чтобы вознаградить нас за те старания, которые мы приложили, пытаясь выжить. Может быть, дать нам немного отдохнуть или проверить, остались ли у нас еще силы?

Но как только боль в висках немного стихала, перед глазами возникал образ той девушки, с которой я даже не был знаком, и почему в подобную минуту мозг принимает такие странные решения, и кто «подсовывает» нам все эти картинки?!

…Всякий раз она улыбалась мне своей лучистой улыбкой, когда я проходил мимо нее по улочке, которая вела от дома к ешиве, где я учился. Как-то раз я помог ей донести огромные сумки, которые даже не могу представить, кто бы мог поручить нести такой хрупкой девушке. Они даже для меня были тяжелы, но, конечно, я не подал и виду. Мы разговаривали по дороге так, как будто были знакомы всю жизнь, а в конце, когда мы пришли, я попрощался, даже не узнав имени этой девушки. Это была почти что мимолетная встреча, но после нее я старался ходить именно этой улицей, хотя был и более короткий путь. Я видел, как она помогала отцу, по-моему, у него были своя гостиница и небольшой магазин на первом этаже. Мне нравилось любоваться ее сосредоточенным взглядом, когда она сидела за столиком и что-то читала. А когда наши взгляды встречались, то тут же в подарок я получал ее улыбку, такую теплую и ласковую, что этого чувства легкости и тепла хватало на весь день. Я не знал, что означала ее улыбка, хотела ли она этим дать мне понять, что я могу подойти и заговорить с ней, или просто она была искренне рада видеть меня, и ей было приятно вспоминать, как я помог ей когда-то… В любом случае, я знал только одно – мы больше никогда не увидимся…

Вечер в здешних местах наступает очень быстро, и я не успел заметить, в какой момент потемнело небо и на нем стали появляться звезды. Ветра не было, но зубы мои стучали от холода, я чувствовал, что замерзаю. Возможно, дело здесь было вовсе не в температуре воздуха, шел октябрь, а это означало, что скоро год закончится, будет праздник и начало нового года. Сердце уже не колотилось так, как два часа назад, и только сейчас я почувствовал, как устал и голоден. Мне предстояло трудное решение – нужно было выбирать: возвращаться в город, где меня уже, наверное, разыскивают, или бежать, куда глядят глаза. Что мне было делать? Впервые я почувствовал, что я ОДИН на всём свете и никто не может помочь мне.

И вот тут как-то сами собой всплыли в моем сознании слова одного человека из толпы: «Я видел это! Он убил его… своими пейсами!» Я невольно провел пальцами по тому, что стало причиной моей победы, такой чудесной и, казалось бы, невероятной, но она не принесла мне ожидаемого в таких случаях чувства удовлетворения. И вот то, что являлось еще совсем недавно предметом моей гордости и многих моих преподавателей, не раз высказывавших мне свои одобрение или восхищение; и нередко вызывало насмешки у моих одноклассников поначалу. Я не то что бы придавал этому какое-нибудь значение, но мне было приятно иметь то, что вызывало завистливые взгляды одних и насмешки и уколы других, которых я тоже прекрасно понимал и ничуть не обижался. Еще моя мама в детстве говорила, что у меня красивые волосы, должно быть, это тоже повлияло на то, что у меня появились пейсы. Ну что ж, видно, судьбе было угодно, чтобы они сыграли именно такую роль в моей жизни.

Ирина Листвина

Лиcтвина Ирина Исааковна родилась 23 апреля 1944 года в Новосибирске. В трехмесячном возрасте была доставлена родителями в эшелоне в послеблокадный Ленинград.

Окончила ЛИТМО (1966 г.) и 4 курса вечернего отделения филфака ЛГУ (1970 г.). Работала около 20 лет техническим переводчиком на одном из ЛНПО.

В первые годы перестройки испробовала ряд новых профессий – от замещения библиотекаря в Доме творчества писателей в Комарове (плюс договорная переводческая работа) вплоть до рассылки финских детских библий во все регионы РФ, но всё это разнообразие длилось недолго.

В 1996 г. увезла своего тяжелобольного отца лечиться в Израиль, где и осталась с семьей в г. Хайфе. Но в 2010 г. вернулась в Санкт-Петербург и несколько лет прожила там.

В настоящее время живет то в г. Хайфе (Израиль), в семье сына, то в Санкт-Петербурге.

Недавно в издательстве «Геликон+» при участии «Реноме» (Санкт-Петербург) вышли две книги И. И. Листвиной: «Гербарии, открытки…» и сборник стихов «Прогулки вдоль горизонта». В 2019 г. отрывок из «Гербарии, открытки» был опубликован в альманахе «Достояние» (Иерусалим), ряд отрывков был опубликован в «Российском Колоколе» Интернационального Союза писателей. У И. И. Листвиной имеются и предшествующие публикации (стихи, рассказы).

О «Коконе» Иринки и раннем эпосе Твилики

…Играть во дворе и в скверике у большой церкви напротив мне разрешали, но поначалу не одной и недолго. И я играла в основном дома, моими главными площадками (от четырех до шести лет) были эркер, тахта и уголок перед ширмой.

На глазах у мамы я играла как все девочки: рассаживала кукол и мягко-шерстистых персонажей моего зоо за их длинным пластмассовым столом, они общались, рукодельничали, за чаем принимали гостей, сами во что-то играли… Это была моя маленькая (но ничуть не настоящая) домашняя сцена, а «нашими зрителями» была мама. Она была рядом всегда, но всё равно уходила – в работу и пение[11] одновременно. Порой от таза со стиркой, едва отерев руки, она подходила к пианино, внезапно начинала играть и петь вокализы, затем, не прерывая их, возвращалась к стирке, к быту, но еще некоторое время продолжала быть и рядом, и где-то далеко.

Когда она так уходила, то я спешила последовать ее примеру. Ведь и у меня был свой мир, который я называла театриком «Кокон». В нем не было нашей комнаты как таковой, были только ее отдельные углы, расширенные и сценически переоборудованные воображением.

В нем были и места наших с дедушкой и отцом (но не с мамой!) прогулок – мосты, площади, сады и прочие красоты города, сколлекционированные мной главным образом из трамвайно-троллейбусных окон. Они были упрощены до декораций из больших кубиков, на которые их можно было бы собирать и разбирать, хотя играла я вовсе не в это. В нем были также моря, озера, костелы (Литва), поля и пруды мест нашего дачного отдыха, но все они тоже были открыточно-безразмерными и свободно помещались в моих излюбленных уголках.

Но всё это было как бы общим фоном, ведь у меня были также и любимые вещи (да полно, не совсем вещи, а что-то куда более живое – одушевленнее и оживленнее): начиная от лодок и островков на озере и вплоть до безделушек – например раковины ли, какой-нибудь елочной или настоящей, но легкой и миниатюрной игрушки. А для меня все они были отнюдь не безделушками и игрушками, а действующими лицами магического «Кокона».

Действо же разыгрывалось само, я его никогда заранее не придумывала, содержание его отчасти определяли прочитанные (мной или мне) детские книжки и сказки. Отчасти же – всё что угодно: сценка на улице, где мы с мамой стояли в очереди за продуктами, сценка на общей кухне, игра с детьми во дворе, сценка из живого настоящего зоо на Зверинской и многое другое. Но далеко не всё и не всех я принимала и звала в «Кокон». Многое из него просто изгонялось, как случайно залетевшая в комнату осенняя муха или жужжащая оса.

Принцип сохранения внутренней гармонии этого маленького мира превалировал, но от меня самой сей мирок, пожалуй, зависел не вполне. Гармония была строга, значительно строже дедушки и мамы: у нее были свои неясные законы, за нарушение которых можно было поплатиться утратой пропуска в ее миры. Уже тогда она почему-то была превыше моей любимой безудержной фантазии.

А кем же была при этом я сама – режиссером? Да нет, я скорей уж была всей труппой, но каждым по очереди – это было похоже на чтение пьесы в театре одного актера. Но моей ведущей ролью была сама пружина действия. Чтобы попасть в свой волшебный мир, я вначале должна была подпрыгнуть на месте и закружиться как волчок, да и возвращалась я на мамин голос также коротким спиральным прыжком.

Играют ли с детьми эльфы и феи, как в «Питере Пэне» (который, кстати сказать, тогда не входил в круг детского чтения и был прочитан мной годы спустя), я толком не знала (и ни за что не стала бы отвечать на этот вопрос), но в глубине души была уверена, что – да…