Альманах колокол – Альманах «Российский колокол» №1 2020 (страница 51)
Да, это был другой дневник, и о нем я впоследствии расскажу подробнее. Но придется разделить его на две стопки случайно сохранившихся (в памяти) листков. Первая – совсем еще детская и принадлежащая ребенку (а не следующему, переходно-подростковому возрасту). Вторая найдет себе место далее, сейчас же естественнее будет вспомнить о первой…
Но только начать придется с другого конца – с несколько мифических представлений о мире обычном, но не очень понятном (о мире взрослых), характерных скорее для Твилики.
Все они как таковые: отец, мама, тетя Белла (Бэба) и другие родственники и знакомые – не то чтобы не были мне понятны. Нет, то немногое, что я о них знала, я понимала очень хорошо. Но все они вели не только домашнюю, но также и внешнюю (на службе например) жизнь. Да и внутренняя их жизнь была от меня скрыта – кроме как по мелочам, тогда никто не высказывался вслух при детях.
И все они поэтому как бы делились на две части: одну – человеческую, понятную или не совсем, но всё же простую и знакомую (последнее – иногда даже слишком!). И на вторую, вообще незнакомую. И даже – «мифологическую»?
Исключением был дедушка, но только без его, как мне казалось, «огромных черного сюртука и шляпы»[13], которые были мне непонятны даже не просто, а как-то особенно, таинственно.
Не только в мире взрослых, но и в мире любимых моих сказок (казалось бы, знакомых мне как уютнейшее сказочное королевство из «Золушки» Евгения Шварца – настолько, что я могла повсюду и со всеми запросто в нем играть) имелись территории запретные (как бы отгороженные колючей проволокой!) и совершенно непостижимые уму.
Находились они не за кулисами и не за границей, а всё в том же, вполне привычном мире, но они были terra incognita[14]; они были как неизвестно куда канувший, заржавленный меч Мерлина. К ним относились, в частности, и страшный гроб-сундук богатыря Святогора, и людоеды, а также и многое другое, не обязательно совсем уж страшное, но глубоко (и даже неизмеримо) загадочное.
Слова «сага» и «эпос» вполне подходили для их обозначения, но нужно было условно (так как на реальную разведку я не потянула бы) как-то назвать населяющих эти земли персонажей… Никакие слова из мне известных, кроме «людоеды», тут не подходили. А оно тем более не годилось и вообще мне не нравилось. Слишком уж оно было актуальным в недалеком прошлом, если уже и не имело реальности в нашем послеблокадном городе.
И мне (то есть не мне, а Ине Твилике) пришлось придумать им названия. Но при этом Ина произвольно, как часто делают маленькие (и не только они), взяла и соединила две области непонятного в одну. Во-первых – из мира взрослых, а во-вторых – из мира сказок, перемешав обе эти «терры инкогниты». Одно из таких названий, довольно редко у нее встречающееся, Твиликой, впрочем, придумано не было.
Мне случится вскоре упомянуть о моем тяготении (чтобы не сказать – о странном пристрастии) к сфинксам перед Академией художеств. В Твиликиной саге также изредка упоминались сфинксы. Но единственным из них, знакомым нам лично, был отец.
Гораздо чаще в ней встречались существа, именуемые Твиликой элефстонами, но их было не больше одной трети разномастного населения (как и Форсайтов в одноименной саге), а самые многочисленные из остальных именовались гномврихами.
Источниками обоих названий были сказки братьев Гримм, Перро и Андерсена, а также и наш с дедушкой зоо. Не следует забывать и об отдельных страшных, пронзительных и одновременно прекрасных строках из Пушкина, Лермонтова и Гейне. Придуманные Твиликой персонажи были существами двойственной природы. Так, к гномврихам прямое отношение имели и гномы, и прелестное (с моей точки зрения) имя Генрих, потому что так звали Гейне, а знакомых с таким именем у нас не водилось. Но также и ужасные немцы-фашисты, а заодно и такие мастеровитые люди, как Генрих-свинопас.
Еще сложнее обстояло дело с элефстонами. С пяти лет меня – а следовательно, также и Твилику – безуспешно обучали не только музыке, но и английскому и немецкому. Правда, немецкая группа быстро кончилась, но английский продолжал течь тоненькой прерывистой струйкой по всё тем же лестницам, что и музыка, все школьные годы.
Элефстоны были смесью элефантов (или слонов) и камней (stone по-английски камень). Почему? Потому что они были в представлении Твилики очень большими, а я вначале довольно маленькой, а уж тем более она, Ина.
И еще потому, что я (с ней) росла и жила в городе, который был для меня прежде всего каменным – иными словами, неким расширением понятия «Каменный остров». Это было просто личной особенностью восприятия.
Кстати, элефстоны бывали иногда (но вовсе не обязательно) образованными и по-своему красивыми… Нет, скорее всё же цивилизованными: они чем-то напоминали более симпатичных Форсайтов, но, как и последние, нередко отличались толстокожестью и сами же от нее страдали.
Итак, мир взрослых – сфинксы, элефстоны, гномврихи… Отец – сфинкс; мама в виде исключения эльфстоун (именно от эльфа, а не от слона). Она тоже единственная в своем роде.
А вот некоторые их знакомые, например Вайнсоны, – гномврихи, которых (то есть тетю Эмму в первую очередь) отличают приземленность и своего рода виртуозность в земных делах. Да, ей заодно присущи и мелочность, грубоватость и крикливость, граничащие с жестокостью и жадностью. Впрочем, как известно, они «люди очень порядочные». Да и вообще, по правде говоря, настоящая гномвриха только тетя Эмма (а дядя Миша, ее муж, по природе своей первостатейный элефстон, но ему пришлось-таки наняться в гномврихи, раз он на ней женился).
К своим персонажам Твилика относилась отстраненно и нейтрально, впрочем, порой вдруг очень сочувственно (в глубине души), но чаще с преобладанием юмора. О чём и свидетельствуют приводимые ниже отрывки из историй Твилики о взрослых. В свое время учителя пятого класса поначалу будут восприниматься ею (да и мной) как умные элефстоны.
Были, кроме того, и отдельные чудища, наделенные только именами собственными. Наиболее страшные из них, как легко будет догадаться впоследствии, именовались «Пелагея» (одна наша соседка, она была
Но не все смогли бы поместиться не только в «Кокон», но и в «эпос Твилики»: например отец не помещался из-за своих размеров и непонятности – недаром он числился в сфинксах.
…Впрочем, в хрониках Твилики чаще всего говорится (прямо или зашифрованно) о «важнейших событиях», происходивших в семье и в окружающем мире наших домов, двора и школы. Они так и остались преданием, они имеют мало общего со снимками памяти и с театриком «Кокон», где разыгрывалось и варьировалось всё ежеминутное и преходящее.
Нет, это не фотоснимки, это детские рисунки, они немного похожи на фото, но как бы набросаны пунктиром, увидены резко, сквозь ветер и дождь.
Хроники – это переосмысление всего самого важного (с точки зрения Ины Твилики) в рассказы – первоначально короткие, отчасти сказочные, отчасти же анекдотические. Или наоборот – в страшные, а позднее и в «эпические» (в своем роде). В эту повесть попали лишь некоторые отрывки из них. Нужно сознаться, что хроники эти продолжались лет до тринадцати с чем-то, хотя театрик «Кокон» стал утрачивать свою яркую действенность около года раньше.
Итак, играла я в это долго, подобно тому, как большие девочки иногда «по забывчивости» играют в куклы (кузина Юна, например). Играла до тех пор, пока большой ребенок, сопротивляясь поглощавшему его подростку, еще существовал – во мне. Играла в том малом сказочно-эпическом мире, в котором вообще (то есть до какой-то степени!) и живут дети.
Ранняя Твилика, совсем еще малышка, высказывалась очень редко и неожиданно: она
Эпос Твилики в ту пору, когда мы с ней ничего такого, кроме «Мойдодыра», еще и не читали (и из страха перед главным героем не могли как следует оценить само произведение), начинался анекдотически, но всё-таки речь шла о событиях неординарных, и высказывалась она по сути дела.
Вот первый пример – случай на железной дороге. Мы втроем – мама, дед и я – едем в поезде в дачные далекие края, у нас много вещей, маленьких и больших: «корзины-картонки» и, разумеется, чемоданы, один большой, второй поменьше (с бельем и одеялами). Рано утром в купе смятение, мама и дедушка очень расстроены: украли второй чемодан. Следует множество высказываний и подозрений. И наконец в купе приходит проводник: «Что случилось?».
Твилика (во мне четырехлетней) выпаливает спросонок: «Плохие народы украли чемодан!» Она ошиблась словом, она хотела сказать «плохие люди», но забыла нужное слово, заменила людей народами – и высказалась. Потом чемодан каким-то образом нашелся в другом купе, а весь вагон смеялся, повторяя эту реплику.
Твилика была совестливой, но и не лишенной злопамятства (в юмористической форме!) малышкой. Ее очень обижало мамино отсутствие по вечерам (мама в течение целого года пыталась окончить консерваторию, но вместе с отцом и нами она оказалась ей не по силам), обижало и безразличие отца ко всем ее стараниям привлечь к себе внимание.