Аллен Даллес – Великие шпионы (страница 7)

Он был застенчив, даже после выпивки, и заикался, даже не будучи пьян. Отличался какой-то меланхоличной красотой; в нем было что-то чарующее. Мужчины его любили. Женщинам хотелось его опекать Полное его имя было Гарольд Адриан Рассел Филби, но все звали его Ким в память о детстве, проведенном в колониальной Индии, подобно герою Киплинга.

Ким был корреспондентом двух английских еженедельников «Обсервер» и «Экономист» на Ближнем Востоке, и я познакомился с ним в 1958 году в Бейруте, куда был назначен пресс-атташе американского посольства. Мне доставляло удовольствие наблюдать, как он появляется на званых приемах. В толпе оживленно болтающих дипломатов, журналистов и арабских интеллектуалов он скромно терялся, словно письмо, доставленное не по адресу. Когда он проходил мимо меня со словами «П-иривет, с-старина», от него пахло гвоздикой и мятой, и я терялся в догадках, в какой рассветный час он принял свой первый коктейль.

Вечером 23 января 1963 года Ким Филби и его жена Элинор были приглашены на пирушку, которую устраивал мистер Хью Гленкэрн Бальфур-Поль, первый секретарь британского посольства в Бейруте, для своих английских и американских друзей, интересующихся археологией. Элинор пришла одна, объяснив, что муж звонил и просил передать, что «будет немного позже».

Она едва притронулась к еде и чем позже, тем сильнее выказывала волнение, потому что Ким все не появлялся. Наконец, она ушла с обеда в полном расстройстве, чем поставила в тупик других гостей в конце концов, Ким был активно работающим журналистом, и жена должна была привыкнуть к его внезапным исчезновениям. Она вернулась в свою квартиру на пятом этаже на улице Кантари и ждала далеко за полночь. Время от времени она впадала в забытье и просыпалась «с ужасным ощущением», как опа говорила позже, «что с Кимом что-то случилось».

Может, он изучает какой-то сюжет? Ким никогда не рассказывал о работе — даже ей. В последние недели он был крайне озабочен. То ходил мрачный, то впадал в какое-то истерическое веселье, да и пил больше обычного.

Наутро она позвонила своему Другу, известному американскому бизнесмену, имевшему связи в ливанском правительстве.

— Вы должны помочь мне найти Кима, — сказала она.

Бизнесмен немедленно позвонил полковнику Тауфику Джалбуту, главе ливанской тайной полиции. Тому имя Филби уже было известно по многим поводам.

На следующий день, менее чем через двое суток после обеда у Бальфур-Поля, Элинор позвонила американскому бизнесмену и британскому консулу и попросила прекратить поиски. Оказывается, она пошла в отель «Нормандия», на который получала корреспонденцию, и обнаружила там прощальное письмо от Кима. Он получил срочное задание и уехал в «краткое турне по Ближнему Востоку». Все в порядке, настаивала она.

Ой ли? Элинор уже призналась друзьям, что зубная щетка, бритва и другие личные вещи Кима остались на месте. Хотя поспешный отъезд дал ему время написать письмо, он не взял ничего, кроме одежды, что была на нем. Более того, полковник Джалбут уже установил, что Филби не выезжал из Ливана никаким легальным путем, значит, это не журналистская командировка. Заявление Элинор никого не убедило, напротив, только распалило любопытство.

3 марта, более чем через месяц после исчезновения Филби, журнал «Обсервер», наконец, объявил, что обратился в Министерство иностранных дел с просьбой установить его местонахождение. К тому времени различные слухи уже циркулировали вовсю. Филби находится в Каире. Филби на стороне саудовских поиск сражается с республиканцами в Йемене. Филби устранила английская разведка. Филби похищен ЦРУ. Филби покончил самоубийством.

Чаще всего поговаривали, что Филби сбежал в Советский Союз и что вот-вот разразится огромный шпионский скандал. Потому что Филби был не просто журналистом-международником. Он занимал высокий пост в британской разведке и одно время был первым секретарем посольства в Вашингтоне. В 1955 году один из членов парламента публично обвинил его, что он был «третьим лицом» в деле Берджесса — Маклина — тем самым, кто предупредил этих двоих дипломатов и дал им скрыться за «железным занавесом», прежде чем их арестовали за шпионаж.

В начале марта репортеры английских «желтых изданий» — люди вездесущие, пронырливые, безжалостные — начали осаждать Элинор Филби. Она отвечала уклончиво.

— Ким объезжает Ближний Восток с редакционным заданием, — заявляла она.

— Почему газеты об этом ничего не знают?

— Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Она действовала по указаниям Кима. Она уже получила несколько писем, в том числе и написанных его рукой, отправленных из разных городов Ближнего Востока, с обещанием, что скоро они будут вместе. Но если поведение мужа ставило ее в тупик, то намеки англичан, что письма приходят из-за «железного занавеса», пугали.

— Я этому не верю, — говорила она. — Это ложь. Ким в командировке.

В апреле пришло новое письмо от Кима. Впервые в нем излагался своего рода «план операций»:

1. Элинор должна купить себе и двоим младшим детям Филби билеты на самолет до Лондона на определенное число, не пытаясь этого скрывать.

2. Затем незамеченной явиться в бейрутское представительство чешских авиалиний, где ее будет ждать билет.

3. Самолет на Прагу с остановками в Западной Европе вылетает из Бейрута почти одновременно с лондонским. Когда объявят посадку на английский рейс, она должна игнорировать его и присоединиться к пассажирам чешского рейса. После посадки в самолет с детьми, ей скажут, что делать дальше. (Иными словами, только в воздухе она узнает, по какую сторону «железного занавеса» ей выходить.)

4. Она, наконец, получила указание, как связаться с Кимом «при острой необходимости». Надо поставить горшок с неким цветком на подоконник в кухне, и «доверенное лицо» немедленно явится к ней.

Несомненно, Ким очень хотел воссоединиться с Элинор; ее желание было не менее пылким, но в новом письме впервые содержался намек, что Ким находится за «железным занавесом», и она не стала следовать его указаниям. Разрываясь между любовью к мужу и подозрением в его измене, она всю следующую неделю мучалась кошмарами.

Наконец, в полном отчаянии она решилась подать Киму сигнал тревоги. Она поставила горшок на подоконник, налила себе двойной виски и закурила. Она надеялась, что «доверенное лицо» явится скоро. Начинало темнеть.

Менее чем через час в дверь позвонили. Вошел коренастый лысеющий молодой блондин. Он небрежно оперся на косяк двери и спросил с сильным славянским акцентом:

— Вы хотели меня видеть, миссис Филби?

Это был сотрудник советского посольства.

С этого момента Элинор Филби вынуждена была считаться с тем, что ее муж находится в Советском Союзе. Как это могло случиться? Как мог Ким Филби — сын знаменитого отца, выпускник Вестминстера и Кембриджа, человек, получивший в войну орден из рук короля Георга VI, — связать свою судьбу с врагами своей родины? Ответы, полученные из самых авторитетных источников, включая западные разведслужбы, звучат парадоксально. Ким Филби — типичное воплощение заблуждений и бессердечия целого поколения эпохи войн и революций. Ким был в общем-то порядочным человеком и в более благоприятный исторический период мог бы стать тем, кем хотел — героем.

Он родился в Нью-Дели в Индии в первый день 1912 года и был единственным сыном покойного Гарри Сент-Джона Бриджера Филби, в то время чиновника английской администрации в Индии, позднее ставшего самым знаменитым арабистом нашего века после Т. Э. Лоуренса. Киму не исполнилось и десяти лет, когда его отец стал министром внутренних дел Месопотамии (ныне Ирака), советником самого Уинстона Черчилля и главным представителем британского правительства в Трансиордании (ныне Иордании); позднее он был могущественным советником короля Ибн Сауда и исследователем Аравийской пустыни. Он всюду появлялся в характерном арабском одеянии и даже стал мусульманином, приняв имя Хадж Абдаллах.

Но бесстрашный авантюрист был в то же время эгоистичным тираном. Он терроризировал Кима, который даже стал заикаться из страха перед отцом. На ужасные воспоминания детства накладывались безапелляционные высказывания отца, который презирал британскую бюрократию и всячески поносил официальную политику на Ближнем Востоке. В 1940 году он даже попал в тюрьму за открытое неприятие военных усилий союзников. Вот первый ключ к позднейшему поведению Кима — он унаследовал отцовскую ненависть к британскому правящему классу.

В 1931 году Ким начал учиться в Тринити-колледже Кембриджского университета. Современному американцу трудно понять всю глубину неприятия британского истеблишмента, которое в те годы охватило большинство английских интеллектуалов. Антипатриотизм был не просто терпим, он стал моден. Марксизм не просто был иконой иметь членский билет коммунистической партии почиталось за честь.

Разведчики считают, что Ким был вовлечен в компартию во время учебы в Тринити-колледже, причем с условием хранить свои убеждения в тайне. Подробностей его вербовки мы не знаем, но в общих чертах это, видимо, выглядело так. Соучениками Кима в Кембридже были Дональд Маклин и Гай Берджесс, оба убежденные марксисты. Маклина он почти не знал, но перед Берджессом преклонялся. Берджесс считался подающим надежды историком, и многие характеризуют его как самого способного студента того времени. Более того, он оказывал чуть ли не сверхъестественное влияние практически на всех, с кем сталкивался: своим неисчерпаемым запасом едких метафор и зубодробительных эпиграмм он мог разбить в пух и прах любого критика. При всем своем выдающемся интеллекте Берджесс был еще пьяницей, хулиганом и безудержным гомосексуалистом. В карманах он носил немыслимое количество чеснока и беспрестанно жевал его; позднее Берджесса подозревали в алкоголизме.