Аллан Кардек – Евангелие от Спиритизма. Редакция, составление, предисловие и приложение Йога Раманантаты. (страница 52)
Он изучает свои собственные несовершенства и без устали работает, чтобы победить их. Все его усилия направлены к возможности сказать себе, что с каждым днём он становится лучше.
Он не ищет случая, чтобы выдвинуть свой ум и таланты в ущерб другим: напротив, он пользуется всяким случаем, чтобы выдвинуть достоинства других.
Он вовсе не хвастается ни своим богатством, ни личными преимуществами, так как знает, что всё данное ему может быть отнято.
Он пользуется, но не злоупотребляет состоянием, доставшимся ему, так как знает, что оно дано ему только на хранение, что он должен будет дать отчёт и что самое предосудительное употребление заключается в пользовании им для удовлетворения своих страстей.
Если социальный строй ставит людей под его зависимость, он обращается с ними с доброжелательством, так как они равные с ним перед Богом; пользуется своим авторитетом, чтобы поднять их нравственность, а не для того, чтобы подавлять их своей гордостью; он избегает всего, что может сделать их подчинённое положение более тяжёлым.
Будучи подчинённым, в свою очередь, он понимает свои обязанности и старается исполнять их добросовестно. (гл. XVII, § 259.)
Добродетельный человек, наконец, уважает в подобных себе все права, даваемые законами природы, так же, как он желал бы, чтобы уважали и его права.
Здесь перечислены, разумеется, не все качества, отличающие человека добродетельного, но стремящийся овладеть ими уже вступает на путь, ведущий ко всем другим добродетелям.
Хорошие спириты
§ 254. Спиритизм, хорошо понятый, особенно же хорошо прочувствованный, неизбежно ведёт к ниже следующим результатам, характеризующим истинного спирита так же, как истинного христианина, потому что оба составляют одно. Спиритизм не создаёт новой морали; он облегчает людям понимание и применение нравственного учения Христа, давая обоснованную и разъяснённую веру сомневающимся и колеблющимся.
Но многие из тех, которые верят в факт сообщений, не понимают ни их последствий, ни нравственного значения или, понимая их, не применяют к себе. Отчего же это происходит? От недостатка ли определённости учения? Нет, так как оно не содержит ни аллегорий, ни образности, могущих дать повод к ложным толкованиям: сущность его ясна, и это-то именно составляет его могущество, так как оно говорит прямо уму. В нём нет ничего таинственного, и подробности его не скрыты от обыкновенного человека.
Требуется ли для его понимания ум выдающийся? Нет, так как мы видим людей с выдающимися способностями, не понимающих его, тогда как личности с обыкновенным развитием, молодые люди, едва вышедшие из юного возраста, с восхитительной правильностью схватывают его самые неуловимые оттенки. Это происходит от того, что материальная часть науки требует только глаз для наблюдения, тогда как часть основная требует некоторой чувствительности, которую можно назвать зрелостью нравственного чувства, зрелостью, не зависящей от лет и степени образования, так как она нераздельна с развитием воплощённого духа в специальном смысле.
У некоторых материальные узы слишком прочны и не позволяют духу освободиться от земных предметов: туман, окружающий их, заслоняет вид бесконечности, вот почему им трудно отстать от своих вкусов, привычек и понять, что есть нечто лучше того, чем они пользуются. Вера в духов для них простой факт, не изменяющий вовсе или смягчающий очень мало их инстинктивные стремления; словом, они видят один только луч света, недостаточный для того, чтобы их вести и дать им могущественное стремление, способное победить их наклонности. Они больше привязываются к феноменам, чем к морали, кажущейся им банальной и монотонной; они просят духов посвящать их беспрестанно в новые тайны, не справляясь о том, достойны ли они того, чтобы им были открыты тайны Создателя. Это те несовершенные спириты, из которых некоторые отстают от своих собратьев по верованию, так как отступают перед обязанностью изменить самих себя, или же они сохраняют свои симпатии для тех, кто разделяет их слабость или предубеждения. Однако принятие принципа учения служит первым шагом, который сделает второй более лёгким в другом существовании.
Тот, кого можно назвать действительным и искренним спиритом, находится на высшей степени нравственного совершенства; его дух, господствующий над материей, даёт ему более ясное понимание будущего; принципы учения заставляют вибрировать в нём фибры, остающиеся нечувствительными у первого. Один подобен музыканту, который различает аккорды, тогда как другой слышит только звук. Истинного спирита можно узнать по его нравственному превращению и по усилиям, делаемым им, чтобы укрощать свои дурные наклонности; тогда как один довольствуется своим ограниченным горизонтом, другой, понимающий нечто лучшее, старается от него отрешиться и всегда достигает этого, если имеет твёрдую волю.
Притча о сеятеле
§ 255. Вышед же в день тот из дома, Иисус сел у моря. И собралось к Нему множество народа, так что Он вошёл в лодку и сел; а весь народ стоял на берегу. И поучал их много притчами, говоря: "Вот вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге; и налетели птицы и поклевали то; иное упало на места каменистые, где не много было земли; и скоро взошло, потому что земля была неглубока; когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло; иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его; иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать: кто имеет уши слышать, да слышит!" ("Еванг. от Матф"., гл. XIII, ст. 1–9.)
"Вы же выслушайте значение притчи о сеятеле: ко всякому, слушающему слово о Царствии и не разумеющему, приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его: вот, кого означает посеянное при дороге. А посеянное на каменистых местах означает того, кто слышит слово и тотчас с радостью принимает его, но не имеет в себе корня и непостоянен: когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняется. А посеянное в тернии означает того, кто слышит слово, но забота века сего и обольщение богатства заглушают слово, и оно бывает бесплодно. Посеянное же на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего, который и бывает плодоносен: так что иной приносит плод во сто крат, иной в шестьдесят, а иной в тридцать". ("Еванг. от Матф"., гл. XIII, ст. 18–23.)
§ 256. Притча о сеятеле прекрасно изображает оттенки, существующие в способе усвоения поучений "Евангелия". Сколько действительно есть людей, для которых эти поучения являются мёртвой буквой и, подобно зерну, упавшему на каменистую почву, не приносят плода!
Эта притча применима к разным категориям спиритов. Разве она не служит эмблемой тех, которые обращают внимание только на материальные феномены и не извлекают из них никаких результатов, так как видят только нечто любопытное? тех, которые ищут только остроумие в сообщении духов и интересуются ими лишь настолько, чтобы удовлетворить воображение, а затем становятся так же холодны и равнодушны, как были раньше тех, которые находят советы прекрасными и восхищаются ими, но применяют их к другим, а не к себе? И тех, наконец, для которых эти поучения подобны зерну, упавшему на благодарную почву и принесшему плод.
НАСТАВЛЕНИЯ ДУХОВ:
Долг
§ 257. "Долг есть нравственное обязательство относительно себя и других. Долг — это закон жизни, он должен руководить нами, как в последних мелочах, так и в высоких поступках. Я буду говорить только о нравственном долге, а не о налагаемом какой-нибудь профессией.
В области чувств долг очень трудно исполним, так как он противоречит соблазнам выгоды и сердца; его победы не имеют свидетелей, а поражения не имеют обуздания. Внутренний долг человека предоставлен его свободной воле; угрызение совести, этот страж внутренней честности, предупреждает и поддерживает чувство долга, но он часто остаётся беспомощным перед софизмами страсти. Долг сердца, честно исполненный, возвышает человека, но как же определить этот долг? Долг появляется именно с того момента, когда вы начинаете угрожать счастью и спокойствию вашего ближнего; он прекращается на границе, которую вы желали бы, чтобы другие не переступали относительно вас.
Бог создал людей равными относительно страданий; малые и великие, невежественные и просвещённые страдают по одинаковой причине для того, чтобы каждый мог здраво судить о зле, которое он может причинить. Такого критерия не существует для добра, бесконечно разнообразного в своём проявлении. Равенство в страданиях — это высочайшее предвидение, принадлежащее Богу, желающему, чтобы все Его дети, наученные общим опытом, не творили зла, не понимая его следствий.
Долг содержит в себе все нравственные теории: это доблесть души, пренебрегающей горечью борьбы; он суров и несговорчив; быстро применяется к различным осложнениям и остаётся непоколебим перед соблазнами. Человек, исполняющий свой долг, любит Бога больше, чем создания Его, а создания — больше, чем самого себя; он одновременно судья и подсудимый в собственном деле.
Долг — это жемчужина разума, он происходит от разума, как сын происходит от матери. Человек должен любить долг не потому, что он предохраняет от несчастий жизни, от которых человечество не может избавиться, но потому, что он даёт душе твёрдость, необходимую для развития.