Алла Плотникова – О литейном заводе замолвить слово. Роман (страница 4)

Иногда приходил под видом инспекции в краеведческий музей, в другие разы — якобы разыскивая сведения о предках, а сам цеплялся за любые упоминания о заводе.

Руководители музеев, во все времена голодные до людского интереса, конечно, не могли не замечать этих хитростей, но, радуясь вниманию к истории родного края, не донимали расспросами о мотивах, старались по мере возможности помочь.

Работа была нетрудной, но кропотливой. Приходилось копаться в подшивках газет, журналов, архивных документов, делать необходимые выписки и заодно изучать эпоху зарождения Песковского завода. Материалы, казалось, накапливались сами собой, незаметно и быстро, как пыль под кроватью. Оставалось все добытые сведения структурировать и изложить в едином повествовании. И вот так просто, из-за какого-то страха неудачи, всё могло пойти прахом, навсегда остаться в коробке из-под вентилятора.

Как-то одним летним вечером, переписывая в блокнот очередную карточку, он спросил себя: по силам ли ему эта задача? И не нашёл что ответить. Человек, готовый за заём для завода вступить врукопашную с руководителем, решающий самые сложные задачи, привыкший выступать на публике, стращать, мотивировать, не мог найти решимости для написания следующей главы.

Видимо, на подсознательном уровне осознавая, все аксессуары, призванные облагородить срам: украшения, наряды, парфюмерия, грим — к лицу восточной блуднице, но никак не русскому писателю.

Генрих не желал заниматься искусственным украшательством. Для него солгать об истории родного края было всё одно, что за душу сторговать цену. Значит, иного выбора, как явиться перед земляками в своей собственной шкуре перед каждым, кто протянет руку к книге, не было.

И не просто явиться, но и разгуливать, произносить речи, тостовать, юморить, песни петь и всё ради того, чтобы люди, которым, возможно, и дела никакого нет до Песковского завода, узнали о нём, о роли в жизни всего края.

Но какова же главная идея книги? Какую проблему поднимать в первую очередь? Кого сделать главным героем? Самому выступить в этой роли? Купца Курочкина? Всех работников завода? Сам завод одухотворить? От этих дум у Генриха Александровича начинала болеть голова, и он переносил написание главы на следующий день-неделю. Вероятно, ещё долго, не один месяц, а возможно, и год, как то делает большинство сочинителей, обдумывал бы он форму, стиль, размер и ритм, находил бы отговорки, ссылался на занятость, проблемы со здоровьем, недостаточность материалов, хронический энурез и чесотку, но близость смерти, как ничто другое, побуждает списывать со счетов жизненных обстоятельств в пользу занятий по душе.

***

В один из четвергов, после вечернего совещания руководителей, Генрих лично отправился к Миките-сварщику. Тот пил уже вторую неделю и, соответственно, на работе не появлялся.

Однако никто, из непосредственного начальства, не горел желанием ссориться с подглуховатым сварщиком с пудовыми кулаками, настолько несговорчивым, что даже переехавшим из родной Украины, понимая: там точно, за все заслуги, прибьют. Сам он утверждал, что родом с Луганщины, но в Песковке поговаривали, что Микита-русин.

Так или иначе пил он вторую неделю, на работу не являлся, а зарплату продолжал получать.

Когда Генрих появился у ворот, жена Микиты сразу поняла, чем закончится разговор, и вместо приветствия побежала по соседям собирать ополчение. Самой ей никак было не разнять двух великанов. Один высокий, словно сосна, второй пониже, но коренастый, как дуб. Никакого диалога не могло сложиться не по причине весового равенства, а на основе внутренней разности и в то же время удивительной похожести.

Микита по-дружески мог бы поговорить душа в душу с кузнецом, посвоякаться с ним в простоте сердечной, поцеловаться по-родственному, выпить по-братски.

В свою очередь, и Генрих мог сварщику пойти навстречу, где-то даже пренебречь собственным упрямством, уступить, понять, проникнуться. Оба они любили людей физического труда. А помимо того уважали крепость, не только телесную, но и в характере.

К несчастью, от роду угрюмый, так ещё и пьяный, и глухой, хохол директоров любых видов, окрасов, размеров не терпел, испытывал к ним какую-то кровную ненависть и неважно: пьяные они, как он сам, или чище стёклышка.

Генрих, напротив, не понимал, людей вне партии. Желание идти вверх по ранговой лестнице, от рабочего до руководителя, ему казалось естественным, человеческим. Помимо того, пьяных не выносил. То, что трезвому могло сойти с рук, тому, кто под градусом, не спускалось.

Всех этих разъяснений жене Микиты не требовалось. Она, пока кузнец и сварщик обменивались крепким рукопожатием, уже собирала народное сопротивление.

Тем временем, не тратя попусту слова, кузнец и сварщик для начала обменялись ударами по рёбрам. Тяжеловесный украинец, не успевая за более подвижным вятичем отбить пару тумаков головой, но, следуя за врождённой хитростью, ловко носком кирзового сапога подцепил под голень ближнюю ногу маневрирующего соперника и, мгновение выждав, пока высоченный кузнец, потеряв опору, наклонится вперёд, криво, полумесяцем, как опытный косарь срезает траву на покосе, сбоку ударил кулаком по челюсти. Отчего Генрих сложился пополам, за что получил добавку в виде молоточка мягкой стороной кулака по спине, словно он не кузнец, а наковальня.

Удивительно, но в этот тяжёлый миг Генрих думал не о том, как бы остаться в живых, а вспомнил молодость, битвы за Ирину Константиновну, но от очередного тумака все воспоминания вылетели из головы. Под тяжестью собственного тела он пошатнулся и неосознанно пропустил мимо настолько щедрый удар, что от него сам Микита, завалившись набок, упал. Кузнец рухнул сверху.

Оба дышали тяжело. Генрих — от пропущенных оплеух, Микита не в силах избавиться от груза за спиной.

У Генриха мелькнула шальная мысль локтями разбить голову лежащего лицом в земле сварщика, но с молоком матери впитав: «Лежащих не бьют», ещё с полминуты пролежал на сварщике, переводя дух. Затем поднялся, накрепко ухватив за заднюю часть ворота, помог подняться и Миките и, не дожидаясь ещё какой-нибудь хитрости, продемонстрировал, в чём разница между кузнецом и сварщиком, так рубанул, что даже дуб не устоял, рухнул на землю и обмер, лишённый корней.

И пока жена сварщика собирала по соседям народное ополчение, проверил ощупью, все ли зубы на месте, умылся дождевой водой из корыта, носовым платочком почистил одежду, отыскал шляпу, которая странным образом закатилась под решётку летнего душа и, если бы Микитина жена не вскрикнула, вероятно, закатился бы туда и сам.

Очнувшийся сварщик вооружился лодочным шестом. Шест Микиты представлял из себя длиной шесть-семь метров жердь, напоминающую скорее ствол среднего дерева, нежели привычный перш.

Сумей он прикоснуться им до Генриха, то никакого романа о заводе не случилось бы. А сам Микита, вернувшись в хату, самогоном помянул бы сражённого, закусил диким чесноком и — вся песня.

Но, не дожидаясь второго окрика, Генрих отпрыгнул в сторону, перекатился и, вскочив на ноги, в секунду оказался около несостоявшегося гондольера.

Сжатой по-кошачьи ладонью ткнул его в лоб, в ответ получил коленом по животу, предплечье, в ухо — отозвавшись на это кинжальными ударами под рёбра, от которых сварщик, глухо ойкнув, начал оседать, успев намертво ухватить Генриха, уволок за собой на землю, где в пыли они продолжили взбадривать друг друга увесистыми колотушками и, если бы не подоспевшее под предводительством жены ополчение, состоящее в основном из стариков и баб, любопытных детей, то, так и не выяснив, кто прав, разделили бы на двоих погибель.

Разборонить упрямых великанов оказалось задачей не простой. Нужно было не только разорвать смертельную хватку, чтобы отнять их друг у друга, так ещё и не попасть под горячую руку.

Женщины, оттаскивая по сторонам поединщиков, взывали к совести, старики к разуму. А дети, напротив, подначивали. Искренне болея, кричали: «Дядя Генрих, дай ему! Под солнышко, под солнышко!» Другие: «Дядь Микита, держись. На кочергу его. Через себя! Бросай! Бросай!»

Какая-нибудь из матерей, выхватив из толпы своего ребёнка и оттаскав за ухо, тут же возвращалась к сражающимся. Даже самая незначительная сила была на счету и могла стать решающей.

У каждого поединщика на руках, на ногах, на спине висели люди, но, не обращая внимания на груз, они, как ползущий сель, сминая всё на пути, мерно покачиваясь, продолжали угощать, уже совсем медленными, но по-прежнему щедрыми, под стать душам, тумаками. Каким чудом Генрих и Микита никого не зашибли, загадка.

К тому моменту они, то поднимаясь, то вновь падая на землю, разнесли забор, развалили деревянное корыто, опрокинули летний душ, состоящий из навеса и железного бака с водой, опрокинули на бок цыплятник, завалили несколько столбов для натяжки бельевой верёвки, сорвали с петель резные ворота и сломали молодые саженцы кустарников.

Цыплята, почуяв свободу, кто-куда разбежались, вода из душа самовольно вылилась, а бельё, вместе с директорской шляпой, втоптали в грязь разнимающие. Не напрасно, разборонить воюющих, несмотря на ограниченные силы, удалось. Было бы желание.

Генрих, присев на опрокинутый цыплятник, вновь ощупью проверил, все ли зубы на месте, сплюнул кровавую слюну. Не обнаружив по карманам платка, утёрся рукавом, сбил ладонью пыль с брюк. Микиту в порядок приводила жена, на его фоне маленькая совсем, как куколка. Она ладонями утирала с лица мужа кровоподтёки, умывала собственными слезами, не забывая в промежутках совсем недобро посматривать на обидчика. Имей её взгляд силу ранить, Генрих рухнул бы замертво. На его счастье, такой премудрости жена сварщика не обучалась.