Алла Плотникова – О литейном заводе замолвить слово. Роман (страница 3)
А ласковый голос, несмотря на свой по-солнечному тёплый окрас, торговался хватко. За истерзанного парня отдал пять рублей и пару сапог. Окажись он и впрямь слепым, забрал бы вовсе бесплатно, но глаза, как оказалось, не видели из-за гематом и отёков, а связанные за спиной руки не позволяли разлепить веки при помощи пальцев. Глаза открыть, чтобы разглядеть спасителя, Кузьма не мог, и куда его везут и для чего, не знал, а увозили его из родной деревни на строительство чугунолитейного завода. И если бы не это обстоятельство, то Курочкин не купил бы его в тот день, тогда и род кузнецов не возник бы на земле Песковской.
Вряд ли с ненужным товаром стали бы возиться, бросили бы в овраг, не забыв предварительно остриём ткнуть под лопатку.
Сочиняя первую главу, Генрих Утемов загрустил. За дверью, что отделяла его каморку от дома, шумели сыновья, жена время от времени делала им замечания, а глава семьи, уже неделю как сочиняющий первую главу для романа о заводе, про сам завод и словом не обмолвился и хуже всего, что пересказывая историю, которую слышал от отца, а тот в свою очередь от деда и так далее, не мог подтвердить её фактами.
Это был семейный миф, притча, в неё можно было только верить или не верить, доказывать её достоверность или опровергать: всё равно что с ветром спорить.
В письменных источниках сохранился лишь документ, подтверждающий, так сказать, куплю-продажу первого Утемова на невольничьем рынке в Яранском уезде и всё. Даже имя Кузьма нигде, кроме воспоминаний, не упоминалось.
Завершая первую главу, Генрих решил перечислить родословную своей ветки по мужской линии.
Первый Утемов был куплен у помещика Добрынина в 1771 году и сразу привезён на завод в самый год его основания. От него и пошла династия кузнецов. Все они переняли от предка не только профессию, но богатырское сложение, силу, любовь к природе, родному краю, свободе и, к несчастью, некое подобие родового проклятия, каждый из продолжателей рода переживал в юности потрясение, переходил некую черту, за которой наш мир уже не имеет силы.
Сын Кузьмы, Илья, родившийся в 1780 году, утонул и пролежал на дне местного озера, пока отец, по каким-то только ему понятным приметам, не отыскал сына и не вытащил на поверхность. После чего вода из него выходила ещё три дня, а в себя пришёл лишь через неделю, хоть потерял в памяти промежуток от самого дня, когда утонул, в дальнейшем жил обычной жизнью: отслужил в армии четверть века, женат был на женщине с именем Вера, семерым детям стал отцом.
Старшего сына Ильи, Михаила, родившегося в 1810 году, придавило упавшим деревом. Сколько он провёл в беспамятстве, точно неизвестно, но с постели впервые поднялся только через полгода в день семнадцатилетия. К сожалению, про его жизнь более сведений не сохранилось. Возможно, ничего интересного более и не приключалось. Дата смерти и та затерялась, предположительно, 1870 год.
Нифонт, сын Михаила (1837—1908), на полном скаку свалился с лошади, нога застряла в стремени, и испуганное животное ещё несколько сотен метров протащило его. Всю оставшуюся жизнь он хромал на левую ногу.
Прокопий Нифонтович (1878—1931), если верить семейной легенде, под дубом, который позже получил название Утемовский, укрываясь от дождя, был убит молнией. Нашли Прокопия только наутро, бездыханного. Отец приказал под этим же деревом закопать сына в землю: «Земля жар заберёт, остудит внутренности». Помогло ли древнее народное средство, или Прокопий своими силами справился, но он не только пришёл в себя, но стал ещё здоровее.
Он, старший сын Нифонта, унаследовал кузницу, где и проработал всю жизнь. Летом в кузнице, а зимой на Песковском заводе.
Александр Прокопьевич (1902—1971), будучи пятнадцатилетним парнем, поссорился во время охоты с медведем. Он, как и все другие Утемовы, обладая богатырским сложением, сумел одолеть раненого зверя, но и сам был истерзан. Каким чудом остался жив, — загадка.
И Генрих, сын Александра, человека способного бороться с медведями, погиб летним вечером в саду Металлургов: не от удара молнии и не спасаясь бегством вместе с любимой, даже не сбитый упавшим деревом, а после тренировки в баскетбол, сильно уставший, забравшись на качели, свалившись с них.
Семь суток Генрих находился в коме. Эти семь суток он физически отсутствовал. Когда пришёл в себя, то увидел маму в слезах. Но и он выбрал вернуться из-за черты, где наш мир уже теряет свои силы.
Сыновья Генриха: Георгий родился в 1961 году, близнецы Константин и Александр — в 1965 году.
Перечитав родословную, Генрих загрустил ещё сильнее. Думал о том, что же за клеймо такое на их роду, неужели насмерть замученная Евдокия, проклиная стремянных, случайно перенесла часть своих страданий и на Кузьму, а через него и на всех Утемовых, или это её не рождённый ребенок так страшно спрашивает с отца, почему не защитил?
Неужели и его сыну суждено принять этот тяжёлый груз поколений? От этой мысли Генрих подпрыгнул со стула, до крови ударился головой о кованую ступеньку лестницы, перевернул полочку с разного размера мисочками, кастрюльками, но, не обращая внимания на струящийся по шее ручеёк крови, судорожно ища по карманам коробок со спичками, твёрдо решил предать огню едва зародившуюся рукопись и, если бы не вовремя подоспевшая на шум жена, сжёг бы.
Окончание первой главы Генрих сочинил сильно позже, когда были написаны уже следующие двенадцать глав, всё боялся возвращаться к страничкам, впитавшим в себя капельки крови.
Оттого и выглядит окончание первой главы, оторванным от предыдущего повествования:
Что нужно человеку, чтоб быть кузнецом? Ну, конечно, здоровье в первую голову. Трудолюбие как везде. И талант. А как может быть иначе, если кузнечное дело — искусство!
Что значит талантливый кузнец? В огонь лезет, подручного чувствует. Всё как надо. Одним словом, работает богато, значит, по-кузнечному. Для него кузнечное дело стало смыслом, а потому прекрасный девиз любого творчества — учитель, воспитай ученика! — принят повседневным руководством к действию. От кузнеца, сына кузнеца, умелого скульптора по металлу.
Глава 2. Трудна ты, роль летописца
За написание второй главы Генрих не принимался целых два месяца.
Его рабочий кабинет в кладовой понемногу возвращал свой обычный облик склада для всего, что обязательно когда-нибудь пригодится, но чему в доме места нет.
Маленький стульчик, на котором Генрих заседал, перешёл жене, от рабочих будней врача у неё начали отекать ноги, и она вечерами, сидя на писательском стульчике, отмачивала их в тазу с отварами из ромашки, мяты и шалфея. Картина, вероятно, была любопытная. Изящная женщина с волосами, завязанными в пучок, подобрав повыше домашний халат, полоскает ноги в ароматной водице. Почему Генрих не требовал возвратить стульчик, понять можно.
Чтобы освободившиеся место зря не пропадало, туда встала фляга, заполненная засоленными огурцами, а на расчищенном ящике-столе, где располагались черновики, заметки, выписки, коробочка с карточками, пенал для ручек, стаканчик с карандашами, поселились ванночки для стерилизации, скляночки, колбочки, пузырьки с пенициллином, прочие неопознанные медикаменты, жгут, бинты, многоразовые шприцы, зажимы и щипцы разных форм и размеров, корнцанги, ножницы и даже несколько скальпелей.
Все писательские снасти, уступив место медицинскому уголку, переместились в коробку из-под вентилятора «Ракета» и, ожидая творческого озарения, ютились в углу рядом с армейской скруткой сапожника.
Генрих оправдывал себя тем, что занят на работе: близилось двухсотлетие завода, нужно было не только организовать торжество, но и сам завод к юбилею отремонтировать, привести в соответствие с современными требованиями, помимо этого ежедневные, никогда не заканчивающиеся задачи, никто не отменял.
Люди, наплевав на юбилеи и реконструкции, продолжали со своими бедами тянуться к исполкому. На рукопись не оставалось ни сил, ни времени. «Зубы едва успеваю почистить», — говорил Генрих. Но это ложь. Он попросту испугался. Будучи человеком тщеславным, каждый раз кипел от возмущения, когда видел очередную изданную книгу по краеведению.
Ругал их авторов за однобокость, малограмотность, узость мышления. Обвинял в косноязычии, чрезмерной простоте. Терзал за путаницу, недостоверность, пренебрежение к мелочам.
— Нет, на этих коновалов рассчитывать, всё равно что зерно не снять, разбрасывая на поля с самолёта, — убеждал себя Генрих: — Эти писари-кесари и карту прыщей на собственной жопе зарисовать не сумеют, не то что составить полноценный краеведческий труд! Если не я, то как следует никто и не напишет о заводе так, чтобы по-настоящему и честно, знаючи.
За бравадой же скрывался страх потерпеть неудачу, оказаться на месте не того, кто критикует, а того, кого критикуют. Это ему, Генриху, будут говорить, что следовало бы не книги писать, а ослов подковывать, его собратья краеведы оттаскают за чуб, спрашивая, почему в датах и топонимах кавардак, растерзают за недостоверность, неточность, путаницу. В довершении, за скупость языка, щёлкнут по носу.
Оттого, ссылаясь на занятость, и не заходил целых два месяца в свою сочинительскую кладовку Генрих.
Однако он продолжал, стараясь не вызвать подозрения, при помощи разных хитростей, собирать материалы для книги.