Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 2)
Помимо домашних животных боялась она и разных насекомых: богомолов, кузнечиков, жуков, многоножек и гусениц, конечно, пауков, не только больших, но и изящных сенокосцев и даже божьих коровок и клопов-солдатиков.
А ещё боялась темноты. И грозы боялась. Стоило раскату грома ударить по дребезжащему шиферу неба, как Марина уже спряталась на перекрыше. За шторкой, отделяющей лежанку русской печи от остального дома, Марине становилось спокойно. Возможно потому, что даже летом там было тепло, уютно, пахло сушёными ягодами и травами.
Но если дома никого не было, то и за шторкой, на теплой перекрыше, Марине становилось жутко. Одна она боялась оставаться в доме. Ей казалось, что под печью живёт домовой. Однажды ночью она слышала, как голбешник, мягко ступая своими мохнатыми ножками по полу, ходит тихонько из комнаты в комнату. Он подошёл и к дивану, на котором под одеялом, свернувшись клубочком, боясь пошевелиться и даже дышать, лежала Марина. Постоял немного, а затем, пушистой поступью, ушёл в комнату бабушки.
После чего Марина сразу уснула. За бабушку она не переживала. Так как несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, Марине она казалась совершенно непобедимой, невероятно сильной. За бабушку можно было не волноваться. Она могла постоять и за себя и за каждого члена семьи. За шалости она наказывала даже огромного Дьяка, и тогда о, точно щенок, виновато вилял хвостом и лизал ей руки.
Но несмотря на то что Марина ощущала, что бабушка защитит её от всего, из множества страхов более всего она боялась именно бабушку.
Маленькая девочка стала свидетелем её ссоры с мамой. Случилось это незадолго до того, как Марина должна была пойти в первый класс.
«Эко-та птица перелётная! Всё-то те весельство. А дитё чё, не захотца коль с бабкой? Спросила? А кабы не будь бабки? В дыбильник закинула б и дёру. Не права я, ли чё?»
Мама Марины отвечала: «Ты жизнь мне хочешь пополам поломать? Сама знаешь: выбора у меня нет! Или прикажете с протянутой рукой по миру пойти!?»
— Еком-то, хитрая какая нашлась-то. Кукушка ты!
«Что мне делать. Вместе с дитём в пруду топиться!?»
— Что ты брякаешь, дура. Взбучить-то тя хорошо. Да поздно. Вишь, какая вича вымахала.
«Только можешь что браздать. А мне каково оставлять дочку!?» —
не замечая забившегося в угол ребёнка, две женщины ругались, припоминая друг другу и давнее и недавнее.
Они ссорились отчаянно, обе вспотели, трясли кулаками, порой били этими же кулаками себя же в грудь. И без конца причитали. Мать и дочь. Одна отражалась в другой, а другая глядела, с посеревшего от времени зеркала, всегда родными глазами.
Но молодость, как и положено, перегнула своё. И оставив внучку на попечение бабушки, мама Марины отправилась налаживать работу очередной школы. Работа прежде всего!
А так как в Советском Союзе школы открывались почти так же часто, как в России винные магазины, то большую часть детства провела Марина в доме дедушки, и в следующие несколько лет чаще видела поздравительные открытки от родителей, нежели их самих. Папа тоже, работая геологом, в родном посёлке бывал в те годы редко.
Многому пришлось научиться Марине: мыть посуду и полы мыть, чистить картофель и готовить. Шить и вязать. В огороде грядки пропалывать. Носить из колодца воду. Складывать дрова в поленницы и носить их к печке. Сажать и копать картошку, а вместе с ней и лук, и морковь и прочее. Научилась и овец пасти, и корову по вечерам пригонять домой с выпаса. Кормить кур и другую живность. Ходить на целые дни за ягодами и грибами в лес. Всему этому научила Марину миниатюрная, хрупкая, но какая-то несгибаемая, неутомимая бабушка.
И многие из детских страхов побеждать научила она: где-то личным примером, где-то словом.
Со временем и великана пса Марина перестала бояться, он оказался не злым зверем, а любимцем детворы — озорным пёселем. И жутким прозвищем Дьяк, никто, кроме единственного хозяина, не называл его. Даже бабушка звала его на детский манер «Дяк», и пёс отзывался. Но сколько бы ребята ни просили дать лапу, не поддавался.
Дедушке же стоило только сказать «Дьяк», как пёс, забывал обо всех и, казалось, находясь даже за тысячу километров, услышит и поспешит на призыв и, без колебаний, любую команду выполнит.
Однажды Марина стала свидетелем того, как после команды «Жди», Дьяк весь день просидел около оставленного дедушкой рюкзака и на все ребячьи попытки завлечь пса в свои игры, отзывался лишь недовольным рычанием. Только когда дедушка с уловом вернулся с противоположного берега пруда и скомандовал «Вольно», сторож перевоплотился обратно в озорного пёселя, и на радостные детские крики: «Дяк, Дяк, Дяк!» отозвался не тусклым рычанием, а звонким лаем и скоро возился с ними на песчаном берегу.
И Марина, несмотря на все замечания дедушки, звала пса Дяк. Прозвище Дьяк, навсегда в её сознании осталось связанным с первыми днями, проведёнными без мамы в чужом доме (пусть этот дом и станет родным), связанным с детскими страхами.
«Дяк, Дяк, Дяк!» — кричала Марина смеясь, а лохматый великан-пёс, ласково покусывая её за лодыжки, вприпрыжку виляя хвостом, бежал рядом.
И козу Смолку Марина научилась не только не бояться, но и доить. И даже клопов-солдатиков брала в руки.
И лишь Мурлок долго продолжал вселять в девочку страх. Более того он, казалось, с каждым днём усиливался. И неизвестно, сколько ещё бессонных ночей, свернувшись калачиком, под одеялом провела бы Марина.
Если бы в один из вечеров бабушка не заметила, что внучка не спит. Кот, растянувшись на диване, занял его почти полностью, а девочка, рискуя вот-вот свалиться, сиротилась на стульчике.
— Пошто не спишь? — строго поинтересовалась бабушка.
— Сейчас, — только и ответила внучка. Но спустя время вернувшись, бабушка обнаружила её всё на том же стульчике.
— Чё ты не спишь-то? — Ещё более строго осведомилась бабушка.
—Там кот, — отозвалась Марина, едва не плача. Кот продолжал, растянувшись на Марининой постели, сладко спать, улыбаясь во сне. Бабушка недоумевая молчала.
— Неуж-то, Мурлока боисься, ли чё? — наконец удивлённо спросила она. Девочка ничего не отвечала. Стояла около стульчика, потупив взгляд в пол.
«Иди-ка сюда, внученька», — присев на диван, указала бабушка на свои колени.
— Зря боисься. Кот-то наш не шелкун какой, а защитник. Надо раньше бы рассказать было, — лаская внучку начала бабушка, — Мурлок-то от нечисти наш дом охраняет, — свободной рукой поглаживая кота, прошептала она. Кот, оправдывая своё имя, замурлыкал, точно трактор.
— А то что у него глаза нет, так он маму твою спас. Колды маленькая она была-то, даже меньше, чем ты. Цыгане уворовать хотели её, — придав голосу таинственно-заговорщическое звучание, продолжила она:
— Дедушка на работе-то был, в депо. А я по хозяйству хлопотала. Упурхалась и проморгала, как Зинка за двор ушмыгала-то. А там как раз цыгане ходили, торговали ли чем, ли чё. Ну, под шумок и стибрили Зинку-то, в мешок её и в ерандак, и дёру. Она и пискнуть-то не успела. Так и уволокли бы в табор медведям блох вычёсывать. И теперича ещё жили не знама бы, куда Зинка девалась-то. Но Мурлок, котик некошнный наш, на крылечке-то грелся. А у евона ушки-то вострые. Ясно дело, услыхал всё. Побежал за цыганами.
Глава 2
Бабушка рассказывала, а кот, точно понимая, что речь идёт о нём, подпевал всё громче и ластился к руке хозяйки, выгибаясь, старался коснуться и её бедра, и Марининой ноги, и весь превратился в певучую нежность.
– Цыгане бичом-то и шваркнули его, глаз и выбили. Но глико, какие пакли,– бабушка взяла кота за лапу. Тот податливо весь потянулся к ней.
– Глико какие когти, – она нажала на подушечку кошачьей лапы,-- Настигчи навзбучивал эйтих-то цыган. В два щёта закогтил. Так и спас Зинку. Так-то внучка, а ты боиссья, – лаская одной рукой кота, а другой внучку, рассказывала бабушка, – Перёж маму твою защищал, а ноне тебя. Вон де-ка. Защитник наш некошнный.
Конечно, Мурлок едва ли был старше Марины. И глаза лишил его не в бою с кочевниками цыганский бич, а в момент бегства из соседского цыплятника брошенный камень. Но Марина не знала об этом, и бабушкина хитрость сработала. С того вечера Мурлок больше не был злым котом Бабы-Яги, а превратился в защитника, в обнимку с которым было не страшно даже в ночи, когда голбешник, мягко ступая своими мохнатыми ножками по полу, пушистой поступью ходит тихонько по дому.
3. Амбар, полный чудес и тайн
— Внученька. Внууу-че-нееее-ка. Внуууу-ченька!..
Доносилось из кухни. И несмотря на то что от комнатушки, в которой Марине был выделен диван, письменный стол, стул и книжная полка, кухню отделял лишь дверной проём, занавешенный шторками.
Межкомнатных дверей в доме, построенном Марининым дедушкой, не предусматривалось — таить друг от друга в русской семье было нечего. Но увлечённая чтением, внученька не отзывалась. Она и не слышала бабушку, потому как находилась не в соседней комнате, а на сделанном, из пробкового дерева и обтянутом белой тканью, плоту. Вместе с ней, сражаясь с жаждой и голодом, дрейфовал средь бескрайних вод Луис Алехандро Веласко.
Он, как и положено мужчине, стойко переносил лишения, однажды только пожаловавшись Марине, что его не захотели покормить. Когда, завтракая ещё на борту «Кальдаса», он попросил яблок и мороженого, их не дали.