Алла Плотникова – Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие (страница 1)
Алла Плотникова
Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие
Глава 1
Необычный предмет из Маринкиного детства — это патефон. Дедушка включал патефон, когда находился в особенно хорошем настроении. Включал на полную громкость. Бабушку это раздражало, и она уходила в огород, благо работы там непочатый край.
А Маринка, шестилетняя, замирала от восторга, что сейчас услышит шипение, а потом песню. Ей казалось, что дед священнодействовал, а она тихонько за ним наблюдала. Мелодия заканчивалась, дед подходил, крутил рукоятку, и звучала на весь дом песня «Каким ты был, таким ты и остался…». Для патефона дед сколотил полку на уровне груди своего роста, место выбрано самое почётное, так называемый «красный угол», а выше патефона висела икона. Вот такое соседство.
Деду очень нравились «Песня о Щорсе», «Когда б имел златые горы…» и «Помню: я ещё молодушкой была…». Тогда Маринка не понимала, что набор пластинок был ограниченный.
Дедушка рассказывал, что привёз патефон из города Молотова, когда ездил к дочери проверить, как она устроилась и как учится. Ему давно хотелось приобрести этот ящик-чемоданчик серого цвета. Когда он это рассказывал, то улыбался, в уголках глаз появлялись весёлые лучики-морщинки: «Десять лет назад это было. А сейчас Молотов стал Пермью. Пермяк — солёные уши… Вот так-то. Мой сын теперь там живёт с семьёй. Работает на стройке начальником».
— А дочка куда делась?
Дед рассмеялся: «А дочка выучилась, живёт здесь, замуж вышла, вот ты и появилась».
Маринка широко раскрывала глаза, силясь понять, кто такая дочка. Деда это смешило, и он пояснял: «Это твоя мама».
Когда дома никого не было, то внучка залезала на табурет, прикасалась к серому футляру, трогала ручку, оглаживала дерматиновые бока, но боялась открыть крышку. Дед строго-настрого предупредил, чтоб не трогала, а то песен не будет.
Маринка только издали наблюдала, как дедушка ставил пластинку на круг, подводил иглу, и звучала мелодия, которая уносила её прочь из этой бревенчатой избы. Вот такие тёплые воспоминания сохранила детская память о патефоне, связанном с эпохой, которая давно ушла в прошлое:
Шёл отряд по берегу, шёл издалека,
Шёл под красным знаменем командир полка.
Голова обвязана, кровь на рукаве,
След кровавый стелется по сырой траве.
Эх, по сырой траве!
«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?
Кто под красным знаменем раненый идёт?»
«Мы сыны батрацкие, мы — за новый мир,
Щорс идет под знаменем, красный командир.
Эх, красный командир!
1. Экскурсия
В предпоследний день мая нестройной колонной под руководством учителя географии двигались от двухэтажной деревянной школы четвероклассники.
Василий Павлович, географ-краевед, в преддверии летних каникул, вывел их на экскурсию по местам боевой славы.
— Когда-то в далёком девятнадцатом году здесь происходили кровопролитные сражения. — Поставленным бас-баритоном пояснял Василий Павлович, указывая на близлежащие улицы: Катаева, Морозова, Байдарова, Витвинова.
— Здесь бойцы похоронены, — подвёл детей к деревянной оградке, в которой возвышался памятник, установленный над братской могилой, — погибло их ни много ни мало сорок шесть человек. Девять улиц посёлка названы в честь погибших героев. Это улицы такие, как Владимирова, Елисеева, Прокофьева, Байдарова, Витвинова, Сюткина, Чувашёва, Соболева.
Маринка пыталась из-за спин что-то рассмотреть, но это не удавалось, одноклассники плотной стеной окружили памятник, да ещё этот Мишка, который то и дело пытался её дёргать за косы, за лямки-крылышки от фартука, бросив даму сердца, пролез вперёд, окончательно лишив Марину возможности разглядеть хоть что-то.
— Улица Катаева названа в честь секретаря парторганизации.
Маринка встрепенулась, потому что её дом находился как раз на этой улице.
Она снова попыталась протиснуться вперёд, но и в этот раз стена из спин одноклассников не поддалась приступу.
После осмотра братской могилы пошли дальше. Маринка шла в паре с одноклассницей Галей.
А сзади шёл тот самый Мишка.
Совсем не придавая значения своему проступку, он как мог требовал внимания, но Марина была непоколебима, повторяла про себя: «Тоже мне. Как за косички дёргать, так Марину. А как памятник рассматривать, так сам».
Но вот Миша опять наступил на пятку. Маринка расстроенная повернулась, хотела отчитать хулигана, но он вертел головой по сторонам, всем видом говоря: «Я ни при чём. Да не я это! Не знаю кто. Не видел. Не я и всё!», но был настолько не убедителен, что даже не смотрел на одноклассницу. Марина только вздохнула.
Прошли с полкилометра, дома посёлка остались позади, впереди был лес, хмуро-синий, жуткий, клыкастый, взъерошенный, точно переживший голодную зиму волк.
Даже Василий Павлович, и сам чем-то напоминающий дикого зверя, большого, неуклюжего, но странно грациозного медведя, способного дубы пригибать к земле, увидав этого исхудавшего зверя, остановился, как будто испугавшись. Он зычным окриком остановил четвероклассников, обтёр рукавом вспотевший лоб. И пока вожатая расставляла детей полукругом, чтобы всем было видно и слышно учителя, Василий Павлович, вглядываясь в ощеренную, полную чёрных, зазубренных клыков-веток, пасть леса, размышлял о чём-то понятном в тот момент лишь им двоим: пережившему зимы лесу и пережившему войну человеку. Оба были избиты морозами, изранены шальными ветрами, но, веря: наступление весны неминуемо, не ломались...
— Дети, смотрите, вот здесь была линия обороны от колчаковцев. — Он указал своим огромным пальцем в направлении леса. — Песковчане не хотели пускать их в посёлок. Из-за завода. На помощь прибыл Путиловский стальной полк под командованием Прокофьева. Но всё равно, силы были неравны. Полк отступил к Кирсу. А над местными жителями, оказывающими сопротивление, колчаковцы вдоволь поиздевались. Вот они и похоронены в братской могиле,— ещё раз повторил Василий Павлович, по прежнему вглядываясь в ощеренную пасть хмуро-синего леса, точно ожидая, что вот-вот, снова, оттуда выйдут исхудавшие, избитые морозами, колчаковцы или другие, как, видимо, не раз за прошедшие тысячелетия, алчущие враги, а разница только в том, как они себя назовут, суть же одна: голодной зимой волк пробавляется волками.
Учитель пошёл вдоль линии обороны посёлка в виде заросшей травой траншеи. Дети, направляемые вожатой, послушно двинулись за ним. Василий Павлович продолжал размышлять о вещах, понятных лишь ему и ожидающему весну лесу, а черноглазая вожатая, Галина Михайловна, с пышными волосами, мягко направляла нестройную колонну из сорока человек. Она боялась потерять хоть одного ребёнка и без конца судорожно пересчитывала: все ли на месте. Она время от времени недосчитывалась одного-двух учеников. Пересчитывала снова, — все на месте. Через какое-то время круг повторялся. Дети без конца о чём-то шептались, крутились, заигрывали друг с другом. Кто-то постоянно отставал, а другие, наоборот, спешили убежать от группы.
Маринка из-за непрекращающегося заигрывания Миши постоянно отвлекалась. Рассказ Василия Павловича доходил до её ушей отдельными отрывками.
— 13 мая 1919 года освободили посёлок от колчаковцев.
— И установилась советская власть? — спросила вожатая.
— О нет. Советская власть установилась в нашем крае только в октябре 1922 года. Была такая банда Родьки Порубова. Она всех в страхе как держала.
— Какое интересное имя, – подумала Маринка, — Родька…
Но, поддавшись какому-то новому впечатлению, почти сразу же забыла его. Только вечером, лакомясь чаем с малиновым вареньем и баранками,
по обычной своей привычке перебирая в голове всё случившееся за день, она вновь зацепилась за это удивительное её слуху имя, «Родька»…
— Бабушка, а кто это такой, этот Родька Порубов? Что это за банда? — окуная баранку в чай, между прочим поинтересовалась Марина.
— Бесстыдница! Кто это тебя научил так говорить: не Родька, а Порубов Родион. Ещё какую-то банду придумала: отряд он возглавлял. Отряд! — отрезала бабушка, а обескураженная резкостью обычно ласковой и спокойной бабушки Маринка едва не плача посмотрела на неё.
Но лицо бабушки оставалось суровым. Больше внучка ничего спрашивать не стала, но строгость бабушки оказала противоположное действие.
Вместо того чтобы отказаться от желания узнать, кто же это такой Родька Порубов, вопросы в Маринке зазвучали только громче: «Почему бабушка на меня рассердилась? Что за тайна такая страшная?»
И даже в тот момент эти вопросы, как и многие другие, могли быть вытеснены суетливым, вечно куда-то спешащим детством, но, как известно, нет ничего более привлекательного, чем тайна.
2. Трусиха
Марина боялась всего: дворового пса по прозвищу Дьяк, похожую на чёрта козу Смолку, даже кота Мурлока и того боялась.
И если Смолка была просто бодливой козой, то Мурлок казался Марине не простым котом, а тем самым из страшных сказок о Бабе-Яге. Отсутствие левого глаза подтверждало предположение. Мурлок частенько запрыгивал прямо на диван, где спала Марина, тогда она сворачивалась в клубочек, не высовывая и носа из-под одеяла. А Мурлок приходил почти каждую ночь. Ещё бы, заберись он на постель к бабушке, то сразу получил бы по жопе.
Пса же она боялась на подсознательном уровне. Ну, а как не бояться — зверь неопределенной породы, внешне напоминающий леонбергера, но ещё более лохматый, ростом с саму Марину.