Алла Ким – За фасадом идеала (страница 2)

– Уберу… Сейчас же… Все сделаю…

Дмитрий встал. Прошел мимо нее, сидящей на коленях среди осколков с окровавленным пальцем, не глядя, как будто обходя нечто неприятное, не имеющее к нему отношения. Направляясь к прихожей поправить галстук перед зеркалом.

7:30: Маска и реальность

Аня замерла на мгновение, сжимая в одной руке мокрую тряпку, в другой – окровавленный осколок фарфора. Дождь за окном вдруг забарабанил по стеклу с удвоенной, яростной силой, как будто выбивая дробь по ее оголенным нервам. Боль в пальце пульсировала в такт.

Звонок в прихожей! Резкий, нетерпеливый, требовательный.

Срывая голос от нетерпения, Катя заверещала:

– Мам! Где моя вторая перчатка! Я не могу найти! Мы опоздаем! Папа, скажи ей!

Аня вздрогнула, словно от удара током. Выронила окровавленный осколок. Быстро сунула палец в рот, почувствовав солоновато-металлический вкус крови. Глубокий вдох. Выдох. Мышцы лица напряглись, натягивая привычную маску спокойствия и компетентности. Слеза, предательски навернувшаяся на глаза, была смахнута тыльной стороной ладони еще до того, как она встала.

– Сейчас, Катюш! Иду! – ее голос прозвучал неестественно бодро, почти весело, заглушая внутреннюю дрожь. Она вскочила, бросилась к шкафу в прихожей, где в корзинке лежали запасные перчатки, на ходу прижимая порезанный палец к шву халата. Рана пульсировала, но это была ничтожная боль по сравнению с холодной, глубокой раной внутри, которую оставил его взгляд и его вздох.

Утро идеальной жены продолжалось. Серое, мокрое, бесконечное. Машина должна была работать. Без сбоев.

Глава 2: Тени прошлого

Тишина. После утренней бури сбора детей и разбитой чашки в доме воцарилась непривычная, звенящая пустота. Дмитрий уехал на работу, забрав Катю по пути в школу. Миша остался дома – сопли и небольшой жар, вердикт педиатра: «Дома посидеть пару дней». Сейчас он, наконец, уснул, убаюканный мерным стуком дождя по крыше и маминой колыбельной. Аня стояла у окна в гостиной, наблюдая, как капли сливаются в мутные ручьи на стекле, повторяя путь ее утренних, невыплаканных слез. Палец, порезанный об осколок, тупо ныл под пластырем – маленький, но настырный упрек ее «неаккуратности».

Она машинально потерла ладонь – там, где под кожей жила давняя, почти забытая мозоль. От гитары. Мысль пронеслась неожиданно и остро, как тот самый осколок. «Гитара… Где она сейчас? На антресолях? Или Дмитрий давно отнес ее на помойку, как "ненужный хлам"?»

Взгляд Ани упал на старую, кожаную папку, лежащую на нижней полке книжного шкафа. Фотоальбом. Подарок подруги Ольги на их свадьбу. Аня не открывала его… сколько? Год? Два? Он казался реликвией из другой жизни, слишком яркой, слишком несовместимой с серостью сегодняшнего дня. Но утренний разбитый фарфор и холодный взгляд Дмитрия будто толкнули ее. Рука сама потянулась к папке. Пыль зашевелилась под пальцами.

Воспоминания унесли ее на двенадцать лет назад. Университетский сад. Сентябрь.

Солнце. Его было так много, что оно звенело в листве старых кленов и золотило пыль на дорожках. Аня, тогда восемнадцатилетняя студентка первого курса, сидела на скамейке с томиком Бродского, но не читала. Она смотрела, как по аллее шел он. Дмитрий. Не в строгом костюме, а в потертых джинсах и свободной рубашке с закатанными рукавами. В руках – гитара. Он был не один – с ним смеялась ватага таких же беззаботных, загорелых ребят. Аня замерла, чувствуя, как сердце бешено колотится. «Он был звездой их потока – умный, талантливый, с обаятельной улыбкой и дерзким огоньком в глазах».

И вдруг он свернул с аллеи и направился прямо к ней. Аня судорожно схватилась за книгу, делая вид, что углубилась в чтение. Тени легли на страницы.

Диалог из прошлого:

– Бродский под осенним солнцем? Смелый выбор. Не боишься, что красота текста затмит красоту дня? – Его голос был теплым, чуть хрипловатым, с легкой иронией. Тогда эти слова казались ей немного смешными и пафосными. Но как же ей не хватает их сейчас! Он сел рядом, не спрашивая, положив гитару на колени. От него приятно пахло свежей травой и чем-то неуловимо мужским.

– Я… Я просто перечитываю… – Аня смущенно покраснела, пытаясь скрыть дрожь в руках. Она не могла поднять на него глаз.

– Не надо оправдываться. Это прекрасный выбор, – он рассмеялся, звук был легким, искренним. – Меня зовут Дима. А тебя?

– Аня… – прошептала она.

– Аня… Красивое имя. Солнечное. – Он перебрал струны гитары, извлек несколько нежных аккордов. – Аня, разрешишь сыграть тебе?

Он играл. Нечто легкое, импровизированное. Солнце ласкало его профиль, а Аня чувствовала, как что-то тает внутри, наполняясь теплом и неведомой доселе легкостью. Аня обожала игру на гитаре. Она сама немного умела играть, но дальше пяти аккордов дело не продвинулось. И поэтому она с удовольствием слушала, как умело и ловко перебирал по струнам Дмитрий. Потом он достал из кармана смятый листок.

– Слушай, я тут… пару строк набросал. Про осень. И про девушку, которая читает Бродского под кленом… – Он протянул листок. Стихи были простыми, немного наивными, но искренними. Аня читала их, и мир вокруг перестал существовать. Были только строки, его смеющиеся глаза и пьянящее чувство полета. «Он написал это… про меня? Он видел, как я сидела здесь раньше и читала эту книгу!»

Аня словно очнулась после недолгого сна и осмотрелась. Настоящее. Гостиная. Холодный свет.

Аня сидела на полу, прислонившись к дивану, альбом на коленях. Она листала страницы, покрытые защитной пленкой. Вот они – молодые, смеющиеся. Пляж. Дмитрий несет ее на руках, крича что-то в камеру, его лицо искажено смехом. Вот они в дешевом кафе, делят один кусок торта, его рука небрежно лежит на ее плече, а в глазах – обожание. Вот он дарит ей полевые цветы на первое свидание – скромный, перевязанный травинкой букетик. «Помню их запах… сладкий, пыльный, бесконечно нежный…»

В памяти вновь всплыл диалог из прошлого:

– Анечка, смотри, какое небо! Как будто его специально для нас раскрасили! Мы объедем весь мир, вот увидишь! Я буду носить тебя на руках по всем пляжам! – кричал Дмитрий с фотографии у моря.

– Дурак! Я же тяжелая! – смеялась она тогда.

– Для меня – легче пуха! – и, уже прикоснувшись губами к ее волосам, прошептал. – Моё солнышко!

Аня провела пальцем по его улыбающемуся лицу на фотографии. «Где тот человек? Куда делся тот Дима, который писал стихи, играл на гитаре и кричал от восторга, подбрасывая меня к синему небу?» Листала дальше. Свадьба. Она в скромном платье, он – в костюме, чуть мешковатом, но сияющем. В глазах – надежда и безумная влюбленность.

Потом – первая их крошечная квартирка. Фото, где она, уже беременная Катей, красит стену в желтый цвет. Он стоит рядом, с кистью в руке, смеется, вымазанный краской. «Мы так мечтали сделать этот уголок своим…»

Аня вновь улыбнулась. Однако, улыбка почти мигом сползла вниз, когда ей на глаза попалось следующее фото,где стояла Аня с новорожденной Катей на руках, а рядом – Дмитрий. И его улыбка уже была напряженной.

Аня отчетливо вспомнила тот вечер. Она только вернулась из роддома. Катя плакала на руках. Дмитрий пришел с работы усталый, но счастливый. Он взял дочку, качал, целовал ее крошечный лобик. Потом подошел к Ане, обнял.

Тогда и состоялся тот ключевой диалог.

– Анечка, солнышко… Ты так вымоталась, – его голос был нежным, но уже с нотками чего-то нового – ответственности? тревоги? – Слушай, я все обдумал. Тебе не надо выходить на ту подработку. Я получил повышение. Мы справимся. Ты будешь сидеть с Катюшей. Дома. Спокойно. Я тебя обеспечу. Я хочу, чтобы ты ни в чем не нуждалась и не уставала как лошадь.

«Тогда это прозвучало как забота. Как проявление любви и желания оградить меня от тягот. Я, измученная родами и бессонными ночами, с радостью согласилась. «Он прав. Зачем мне эта стрессовая подработка? Дома спокойнее. Я буду с малышкой»… Тогда я не услышала в его словах первого, едва уловимого звона ключа, поворачивающегося в замке клетки. "Я тебя обеспечу". "Ты будешь дома". Это были не просьбы. Это были первые, мягко сформулированные, но не терпящие возражения правила».

Следующие страницы альбома отражали постепенную трансформацию. Вот она с Катей на руках – улыбка на лице, но глаза уже чуть усталые. Вот Дмитрий на корпоративе – костюм дороже, поза увереннее, улыбка для камеры, а не для души. Вот они втроем (уже родился Миша) в дорогом ресторане – дети наряжены, она в новом платье (купленном по его выбору), он – солидный, но взгляд его скользил мимо них, будто оценивая обстановку. Ее улыбка на этих фото – все более натянутая. Глаза – все чаще смотрящие куда-то вдаль, а не в объектив. «Улыбайся для альбома, Аня», – звучало в памяти его ровное указание.

И вот последняя вклеенная фотография. Год назад. Отпуск. Дорогой отель. Она в красивом сарафане, стоит у бассейна. Дмитрий снял ее одну. На лице – попытка улыбнуться, но уголки губ подрагивают, а в глазах – пустота. Как в том утреннем отражении в чайнике. "Выпрямись, живот подбери", – поправлял он. – "Вот так. Теперь хорошо. Улыбнись для альбома". Я улыбнулась. Для альбома. Не для себя.

Она закрыла альбом. Гулкая тишина дома давила на уши. Дождь за окном теперь казался не просто фоном, а плачем. Плачем по чему-то безвозвратно утерянному. «По той Ане, которая смеялась под кленами и верила в стихи. По тому Диме, который нес меня по пляжу и называл солнышком».