Алла Ким – За фасадом идеала (страница 1)
Алла Ким
За фасадом идеала
-–
Глава 1: Утро хорошей жены
Тихий, настойчивый «пик-пик-пик» электронных часов на тумбочке разрезал предрассветную тишину спальни. Аня открыла глаза мгновенно, без единой лишней секунды на раскачку, словно внутри нее сработал безупречный, годами отлаженный механизм. Тело отзывалось свинцовой тяжестью – младший, Миша, капризничал ночью, и почти час она качала его в кресле, борясь с собственной дремотою. Голова была мутной, ватной, но мозг уже лихорадочно прокручивал знакомый до боли список: «завтрак, Катя, Миша, форма, рюкзаки, Дмитрий, свет в ванной, бюджет…»
Осторожно, стараясь не шевелить матрас, она приподнялась. Рядом, отвернувшись к стене, спал Дмитрий. Его спина под одеялом казалась неприступной скалой, холодной и далекой. Холод паркета обжег босые ступни. За окном – густая, непроглядная серость раннего осеннего утра. Дождь? Да, едва слышное, но назойливое «тук-тук-тук» по стеклу. Аня бесшумно выдохнула, звук больше походил на стон, и скользнула в коридор, прикрыв за собой дверь.
Кухня встретила ее стерильным холодом и резким светом от неоновой лампы. Каждая поверхность лоснилась, каждая чашка на полке стояла строго по ранжиру – этот маниакальный порядок был одновременно ее крепостью и ее казематом. Воздух еще отдавал химической чистотой вчерашнего вечера. Аня включила конфорку, поставила чугунную сковороду – только ее Дмитрий одобрял для яиц. Шипение растопленного сливочного масла скоро заполнит кухню, заглушит гнетущую тишину и стук дождя.
«Идеальные глазуньи. Это был не завтрак, а ежеутренний экзамен на профпригодность жены. Масло – ровно чайная ложка, ни каплей больше. Яйца – свежайшие, с фермы («Магазинная химия – отрава», – говаривал Дмитрий). Она взяла первое яйцо. Разбила его о край сковороды с хирургической точностью. Желток – «должен» остаться идеально круглым, невредимым, «жидким-жидким», как мед. Белок – схватиться ровно, без пузырей и поджаренных рваных краев. Никакой соли сверху – только щепотка, аккуратно подсыпанная «под» желток. Аня замерла у плиты, напряженно следя, как белок мутнеет и белеет. Внутренний секундомер отсчитывал мгновения. Одно неверное движение, один вздох не вовремя – и желток лопнет. Упрек. Разочарование в глазах. «Ты же можешь, когда стараешься, Анечка».
Пока яичница шипела, она поставила воду для Катиной овсянки, схватила синюю в белый горошек чашку Дмитрия – дешевенькую, но любимую им за удобную ручку. Насыпала кофе. «Крепкий. Черный. Без сахара.»Для себя налила стакан теплой воды, выдавила в него четвертинку лимона. «Для бодрости и фигуры», – сказал он когда-то, и это стало правилом. Она давно забыла вкус утреннего кофе – «лишние нервы», «кофеин мешает сосредоточиться на доме».
– Катюш, Мишенька, подъем, зайки! – голос Ани, пробиваясь сквозь усталость, звучал приветливо, но ровно, как метроном, без ноток сюсюканья. Старшая, Катя, девочка десяти лет, уткнулась лицом в подушку, бурча:
– Еще пять минуточек…– Младший, пятилетний Миша, заплакал тоненько, по-щенячьи, потягиваясь и требуя маму.
Аня уже несла из коридора безупречно выглаженные вещи. Катина школьная форма – складки как нож. Мишины штанишки и рубашечка – без единой катышки. Носки без дырок. Новые колготки для Кати – с этикеткой, снятой только утром. «Никаких стрелок.»
– Мама, а где мой синий кошелек? В рюкзаке вчера был! – Катя, уже сидя на кровати, нервно копошилась в своем школьном рюкзаке, который Аня собрала и проверила накануне вечером. Дважды.
– В правом боковом кармане, дочка, – автоматически ответила Аня, ловко натягивая Мише рубашку через голову. – И сиди ровно, Катюша, горбишься!»
Следующая, вечно повторяющаяся и непрекращающаяся история происходила каждое утро за столом.
– Не хочу кашуууу! – ныл Миша, упираясь и отворачиваясь от ложки.
– Мишенька, каша – это сила. Будешь сильным, как папа. Давай, открывай ротик-пароходик! – ложка с овсянкой уже летела ко рту. Аня успевала подкладывать Кате бутерброд, убирать салфеткой крошку с Мишиного подбородка и мысленно сверять: «ключи от дома у Кати в кармане куртки, платочек Мише в левом кармашке, сменка в мешке…»
Пока дети ели, она метнулась к плите. Глазуньи Дмитрия были готовы. Два идеальных солнышка на теплой тарелке. Она переложила их с почтительным трепетом, подсунула под них ломтик зернового хлеба – «для сытности». Кофе дымился в синей чашке. На долю секунды Аня задержалась у блестящего чайника. В его выпуклом боку мелькнуло искаженное отражение. Уголки глаз. Несколько тонких, но отчетливых линий, которых не было еще год назад. «Тридцать… Это же нормально… Мамы двоих детей обычно так и выглядят… Так и должно быть…» Мысль ударила внезапно и остро, как игла. Она резко отвернулась, сделала большой глоток кисловатой воды. «Глупости. Не до зеркал. Дела».
Ее взгляд машинально скользнул по холодильнику. На дверце – аккуратно распечатанный список продуктов на неделю. Рядом с «сыром» – красная пометка ручкой: «Макс. 250 руб. / кг. Аналог «Ламбер»?». У «фрукты детям» – «Только по акции! Яблоки/бананы». Железный бюджет. Отчитаться за каждую копейку. Свобода выбора – иллюзия, разбивающаяся о реальность цифр в его блокноте.
7:10: Пришествие Владыки
Из спальни вышел Дмитрий. Безупречно одетый в свежевыглаженный костюм (ее вечерняя работа), бодрый, подтянутый. Его утро начиналось без суеты и спешки – на полтора часа позже ее кошмара. Он молча сел за стол, развернул утреннюю газету, не глядя на Аню, которая тут же поставила перед ним тарелку с яичницей и чашку кофе.
– Доброе утро, Дима, – тихо сказала Аня, поправляя салфетку рядом с его тарелкой.
– Ммм, – промычал он в ответ, уже углубившись в заголовки.
Он отпил кофе. Кивнул – температура правильная. Вилкой аккуратно надколол желток – золотистая жидкость вытекла ровной лужицей, как он любил. Он кивнул снова, удовлетворенно. Его взгляд, скользнув по кухне, зацепился за дверь ванной. Он встал, не говоря ни слова, и прошел проверить выключатель. Аня замерла у стола, ложка с кашей для Миши застыла в воздухе. Сердце почему-то екнуло. Дмитрий вернулся, молча сел, снова уткнувшись в газету. Значит, свет был выключен. Расточительство недопустимо. Электричество не падает с неба.
Перед тем, как окончательно погрузиться в чтение, он механически наклонился. Его губы – сухие, чуть шершавые – быстро, безжизненно коснулись ее лба. Поцелуй-ритуал. Без тепла, без чувства. Просто галочка в списке «мужских обязанностей». Аня автоматически наклонила голову, подставляя лоб. Кожа в месте поцелуя не горела, а скорее холодела, как после прикосновения мрамора.
7:25: Звон разбитого фарфора и терпения
Дети почти готовы. Катя доедала бутерброд, Миша ковырял ложкой в уже остывшей каше. Аня торопливо мыла Катину кружку из-под какао. Руки ныли от усталости, предательски скользили по мокрому фаянсу. В голове пульсировало: «Мише сапоги – сухие? Кате зонт? Ключи? Проверить рюкзак еще раз перед выходом… Надо успеть…»
И вдруг – пальцы, будто налитые свинцом, разжались. Маленькая фарфоровая чашечка, из которой Миша только что допил компот (та самая, дешевенькая, но стоявшая на полке годами, пережившая и посудомойку, и переезд), выскользнула, звонко ударилась о край раковины и с жалким треском разбилась вдребезги о кафельный пол.
Звон! Треск! Острые осколки разлетелись, как слезы, во все стороны.
Аня резко вдохнула, рука инстинктивно прижалась к горлу. Горячая волна стыда залила лицо, дойдя до корней волос. «Господи! Опять! Неуклюжая! Дура! Совсем руки не слушаются!» – пронеслось в голове панической искрой.
Реакция Дмитрия была мгновенной и леденящей. Он отложил газету, медленно, как в замедленной съемке, поднял голову. Его лицо не исказилось от гнева. Нет. На нем застыло холодное, глубокое разочарование, смешанное с усталым презрением, как будто она разбила не чашку, а фамильную драгоценность. Он вздохнул – долгим, театральным, полным вселенской усталости и обреченности вздохом, который прозвучал громче любого крика:
– Опять твоя неаккуратность, Аня. Сколько можно? Элементарная собранность. Неужели так сложно быть внимательнее? Мы же не в коммуналке живем, чтобы посуду бить почем зря. – он посмотрел не на нее, а на осколки, как на свидетельство ее неисправимой неполноценности.
– Прости… Я… Я нечаянно. Руки мокрые, скользко… Я сейчас все уберу. Чисто-чисто будет. Ни осколка! – ее голос дрожал, срывался на шепот. Аня уже присела на корточки, трясущимися руками пытаясь собрать крупные осколки в ладонь, как драгоценности. Она лихорадочно протянула руку за мелким, блестящим осколком у ножки стула, острое ребро впилось в подушечку указательного пальца. Капля крови выступила, смешалась с водой на полу.
«Он прав. Я растяпа. Раздолбайка. Надо быть внимательнее. Нельзя его расстраивать. Он устает на работе, тащит на себе все…» – вихрь самоуничижения забил все остальные мысли, заглушил боль от пореза.
Дмитрий смотрел поверх ее головы, в пространство, и тоном, не терпящий возражения, отчеканил:
– И пожалуйста, без истерик. Просто убери. Тщательно. Чтобы ни одного осколка. Дети тут бегают. – он отпил последний глоток кофе, поставил чашку с отчетливым стуком.
Шепотом, почти плача, прижимая порезанный палец к груди, Аня ответила: