Алла Добрая – Петра. Часть I (страница 9)

— А куда мы идем?

— Говорю же тебе — на пикник. И не идем, а едем!

— Еще и едем?

— Да! На каких-то развалюхах, но это неважно. Ради любви моей лучшей подруги я готова сесть даже на трактор! Я вообще за любой кипеж, кроме голодовки. Кстати про еду — твоя бабушка уже замесила традиционные пирожки выходного дня?

Семь утра, а по квартире уже разносится запах вишневого пирога и маминого крепкого кофе. Традиция. Утром выходного дня на столе должна быть свежая выпечка.

Петра, позевывая, вышла в кухню-гостиную. Мария Андреевна переливала из турки в маленькую чашку тонкого китайского фарфора черный, густой напиток. Бабушка колдовала над очередной партией выпечки, добавляя в тесто выдавленную из стручка настоящую ваниль. Где она ее только берет. Из ванной доносилось папино: «Меня не любишь, но люблю я…»

— Доброе утро, ба, ма. Вопрос на засыпку: что можно подарить на семнадцатилетие парню, которого я видела один раз?

— А что ты о нем знаешь, кроме даты рождения? — улыбнувшись, спросила мама.

— Надо подумать.

С полотенцем через плечо в гостиную вошел улыбающийся отец. Петра чмокнула его в свежевыбритую щеку и, вдохнув запах одеколона, смешно чихнула.

— Будь здорова, дочура.

— Спасибо. Доброе утро.

— Доброе. Ты же хотела выспаться, не я ли тебя разбудил своим шикарным тенором?

— Хотела. Нет, папуль, не ты. Наташка. Она же, если захочет, Ленина из Мавзолея поднимет. Нас, оказывается, пригласили на пикник мальчики с дискотеки. А я, представляете, про пикник совсем забыла, а у одного из них — День Рождения. В общем, надо ехать, — вздохнув, пересказала Петра.

— И съезди, дочка. Подышишь свежим воздухом.

— Пап, а что парню в семнадцать лет приятно получить в подарок?

— А что ты знаешь о нем? — повторил вопрос мамы Олег Петрович.

— Он играет на гитаре. С его слов, сам, практически с нуля собрал мотоцикл. И, кажется, у него мания величия.

— Мания величия, говоришь, — улыбнулся Олег Петрович. — Тогда подари ему новое издание «Наполеон».

— Тебе не жалко?

— Жалко, — признался отец. — Но у нас их два, так что — подумай, как подписать и дари.

— Спасибо, папуль! Какой ты, все-таки, у меня лучший! — воскликнула Петра и, повернулась к бабушке. — А пирожки успеют? Мы через час выезжаем.

— Пирожки будут вовремя, — ответила Анна Николаевна, заглянув в духовку.

— Отлично!

— А где состоится ваш пикник и что это за компания? — поинтересовалась бабушка.

— Я, Наташа, Стас и еще один мальчик. Его имя, кажется, Миша.

Щеки Петры покраснели.

— Миша, значит, — повторила Анна Николаевна, улыбнувшись.

— Бабушка, все будет в порядке, не переживай. Мы поедем на Истру, на пляж. Там всегда полно народу, особенно в выходной. Ничего с нами не случится.

— Петра, ты взрослая девочка и должна понимать, что мы волнуемся, — вступила в разговор мама.

— И нам всем, — поддержал ее папа, обнимая Петру за плечи, — хотелось бы познакомиться с этим Михаилом, имя которого вызывает столь милый румянец на щеках моей дочери.

— Папочка, ба, ма, вы, пожалуйста, не волнуйтесь. Вот сегодня я сама еще раз посмотрю на них и решу — стоит ли вообще знакомить с вами.

Петра чмокнула отца и добавила:

— Я умываться, собираться и удаляться.

Олег Петрович сел за стол, мама налила ему большую чашку ароматного чая, а бабушка отрезала пирог с его любимой вишней и поцеловала в макушку.

— Эх, хорошо-то как! Вокруг столько заботливых, очаровательных женщин. Умереть можно от удовольствия.

— Ты нам нужен исключительно живым, папуля! — провозгласила из коридора Петра. — Ты ведь лучший папка на свете!

***

Эля Валиуллина училась с Мишей Вишневским в одном классе и считалась его девушкой, что не помешало ей в десятом начать тайно встречаться с другим.

Михаил, Стас и Эля увлекались современной инструментальной музыкой. Стас жил и учился на другом конце Москвы и, почти каждый день после занятий приезжал в школу Миши и Эли, где им разрешили пользоваться маленькой студией с инструментами, с условием обязательного участия во всех мероприятиях.

Эля неплохо пела, Михаил играл на клавишных, а Стас — на гитаре. Ребята подбирали хиты и вполне удачно исполняли их на школьных мероприятиях, вызывая восхищение у школьных товарищей.

Эля сползла с мотоцикла, эффектно одернув юбку. Стас застегнул джинсы и закурил, глядя на алый закат. Их поездки на мотоцикле за город становились все чаще. Ему нравилась страстность девушки, щенячий взгляд ее зеленых глаз и готовность ради него на все.

— Стерва ты, Элька. Чего тебе не хватает? Мишка узнает, не простит измены.

— А ты сам не боишься друга потерять?

— Если расскажешь — прибью, поняла? — затушив окурок, Стас странно улыбнулся, и стало вполне очевидно, что он не шутит.

— Не бойся, ничего он не узнает. Он же правильный мальчик, ему в голову не придет, что его Эля совсем не такая девочка, как ему кажется, — проворковала она, прижавшись к Стасу оголенной грудью. — А вот зачем ты замутил со мной? Мстишь ему за что-то? Признайся.

— Пошла ты.

— Фу, хам. За что я тебя только люблю, — хмуро произнесла девушка.

— За это и любишь. И поменьше трагизма в голосе, тебе не идет, — сплюнув, произнес Стас и сел за руль.

Сколько себя помнил, Стас всегда боролся и неизменно побеждал. Когда мать забывала забрать его из детского сада, он боролся со страхом, что его отдадут в детдом, как произошло однажды, когда родителей чуть не лишили родительских прав, но потом сжалились, и решили дать еще шанс. Позже, в школе, кулаками и природным интеллектом Стас выбивал себе место под солнцем.

Среднего роста, коренастый, с умными карими глазами он боролся за власть с первого класса. Назвать обычным хулиганом его было нельзя. Каждый свой поступок он просчитывал заранее и все обставлял так, чтобы подозрение пало на других. Если тайное все же становилось явным, он изображал такой покаянный взгляд, вкладывая в него страдания всех детей из неблагополучных семей, что учителя прощали и даже, порой, покрывали его выходки. Он курил на переменах и пил вино на школьном стадионе с двоечниками, поддерживая авторитет в нужных кругах, при этом усиленно занимался спортом и учился, к всеобщему удивлению, на отлично.

Обладая превосходной памятью, Стас быстро делал домашние задания и исчезал из дома до глубокого вечера, а то и до утра.

С Михаилом он познакомился в девятом классе, в секции вольной борьбы.

Мать Миши — Маргарита Аркадьевна долго присматриваясь к новому другу сына, пытаясь понять, что он за фрукт.

— Мишенька, а кто его родители?

— Точно не знаю. Кажется, отец — моряк, давно умер, а мама инженер. Вроде.

— Миш, ты заметил — взгляд у него какой-то, всегда разный. И глаза — то карие, то желтые, как у дракона.

— Мам, ну какого еще дракона? Нормальный он парень, учится очень хорошо, и мы вместе в секцию борьбы ходим.

«Учится очень хорошо» срабатывало безотказно, как правило, на всех родителей. Да и байка про моряка папу и маму с высшим образованием притупила бдительность Маргариты Аркадьевны.

Она с удовольствием привечала нового товарища сына, приглашала его на семейные праздники, обеды и ужины и в шутку называла «вторым сыночком», который, в свою очередь, давно и умело манипулировал всем, что поддавалось манипуляции. Он даже позволял себе иногда осторожно заигрывать с Маргаритой Аркадьевной, отпуская двусмысленные комплименты увядающей женщине.

Если бы у него было все так благополучно, как в Мишкиной семье. Вон как Маргарита Аркадьевна заботится о нем — наглаживает, напаривает рубашки, плюшки печет, пылинки сдувает. А он все сам. Все, всегда, сам.

За два года знакомства Миша ни разу не бывал в гостях у Стаса. Всегда находились какие-то причины: то ремонт, то переезд, то родственники из Ленинграда приехали. Телефон в новостройке, куда недавно, согласно легенде, переехал Стас, еще не был проведен, да и жили они довольно далеко друг от друга. Правду о его семье Михаил узнал случайно. Возвращаясь однажды с дачи, он с родителями проезжал по району, где жил Стас, и Миша увидел его, сидящим на лавочке с женщиной, очевидно пьющего вида.

Машина притормозила рядом с остановкой. Мать дремала на заднем сиденье, отец смотрел на светофор. Миша опустил стекло и хотел уже окликнуть друга, как услышал:

— Да, Стасик, пьет твоя мать, пьет. И отец пьет, и ты пить будешь. Такая наша судьба. Смирись сразу, чтобы потом больнее не было. И никакого института! Чтоб я даже не слышала об этом! — мать ударила ладонью по скамье, чуть не свалившись с нее. — На токаря вон пойдешь, как папка. Будешь приносить копеечку в дом.

В этот момент Стас поднял голову и встретился взглядом с Михаилом. В одно мгновенье цвет его глаз стал ядовито желтым. Москвич отца тронулся, и Миша успел лишь махнуть другу рукой.