Алла Белолипецкая – Крест и ключ (страница 1)

Алла Белолипецкая

Крест и ключ

…колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь.

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Некогда люди были одержимы бесами, сейчас они не менее одержимы идеями.

Карл Густав Юнг. «Психологический комментарий к Тибетской книге о Великом Освобождении».

Пролог

4 июля 1936 года. Суббота

Кучино. Московская область

1

Для своей вылазки Николай Скрябин прихватил из дому подаренный отцом цейссовский бинокль. И сейчас, вооружившись им, сидел в развилке старого тополя, что рос на пригорке за оградой дачной коммуны Глеба Ивановича Бокия, руководителя проекта «Ярополк»: самого засекреченного подразделения в составе Главного управления госбезопасности НКВД СССР. Всего несколько дней назад, после окончания вечерних курсов ГУГБ, Коля получил звание младшего лейтенанта госбезопасности. И в этом звании ему, девятнадцатилетнему студенту юридического факультета МГУ, предстояло проходить на Лубянке летнюю практику. Но сейчас юноша сменил новенькую, с иголочки, форму НКВД на белую рубашку с коротким рукавом, парусиновые брюки и матерчатые туфли на резиновой подошве.

Субботний вечер четвёртого июля подходил к концу, и гости – числом около трех десятков – давно уже съехались на дачу комиссара госбезопасности 3-го ранга Бокия. Небо потемнело, и на нём загорелись крупные точки звёзд: яркие, словно лампионы над театральной декорацией.

Но, будто в противовес звёздному свету, все огни в большом, в два этажа, бревенчатом доме Бокия внезапно погасли. И территория пресловутой «коммуны» погрузилась в сумрак. Видно было только, как над приземистым строением в дальнем конце усадьбы, явно – баней, курился сизый дымок. Его полоса бороздила вечернее небо, поднимаясь вертикально вверх.

А затем двери двухэтажного особняка распахнулись.

Коля, прильнувший к окулярам бинокля, сперва почти ничего не видел из-за темноты. Но потом проблема с освещением была частично решена: один за другим на крыльцо стали выходить люди, каждый из которых держал в руках по большой свече. Скрябин отметил про себя, что сделаны эти свечи из чёрного глянцевитого вещества.

– Ну, конечно… – Он хмыкнул. – Ясно теперь, почему отец не хотел, чтобы я ездил сюда. Боялся, я пойму, что это за культ приближения к природе здесь практикуют!

И Николай продолжил наблюдение.

Он видел, что силуэты выходящих во двор и становящихся в шеренгу граждан отсвечивают в сумерках белым. Гости Бокия уже максимально приблизились к природе: сбросили с себя всю одежду – благо, теплая летняя ночь это позволяла. Лица идущих казались Коле белёсыми облачными пятнами, зато он явственно видел очертания голых спин, плеч, ягодиц, ног и рук. Впрочем, полностью обнаженными шли только женщины; у мужчин вокруг бедер намотаны были какие-то лоскуты материи – нечто вроде первобытных набедренных повязок. А у субъекта, который замыкал процессию, на чреслах красовалось некое подобие шотландского килта – но не клетчатого, а чёрного.

– А вот и сам мэтр церемоний! – почти в полный голос произнес Николай; в шотландце он моментально узнал Глеба Ивановича Бокия.

И, едва Бокий появился на крыльце, граждане с чёрными свечами тут же двинулись в сторону топившейся бани. Друг за дружкой мужчины и женщины проходили в её невысокую дверку, а последним вошел, пригнув голову у порога, высокий хозяин дома. И тотчас же банная дверка захлопнулась.

Коля следил за баней ещё с четверть часа: выжидал. Однако никакого нового шевеления разглядеть не мог. Так что он отвел бинокль от лица – повесил его на шею. А затем ловко, как белка, спустился с тополя на землю. И встал у дерева, призадумавшись.

Да, конечно, он мог бы отбросить блажь: довольствоваться тем, что уже увидел. Воротиться восвояси. Но была ведь и другая возможность... Не менее минуты Николай размышлял: ерошил волосы на затылке, теребил ремешок бинокля, покусывал изнутри щеку. А затем коротко выдохнул – принял решение. Не мог он оставить эту загадку разгаданной не до конца. Не освободиться от любых сомнений. Ну, никак не мог.

2

Перебраться через забор, который огораживал усадьбу Бокия, оказалось не таким уж простым делом. Мало того, что ограда, выложенная из бетонных панелей, имела больше двух метров в высоту, так ещё и поверх неё в несколько рядов натянули колючую проволоку. И выручило младшего лейтенанта госбезопасности лишь то, что прямо возле ограды лежал кусок брезента, будто специально кем-то оставленный. Коля поднял его и попытался набросить поверх проволоки. Но, несмотря на свой рост под метр девяносто, сделать это простым способом ему не удалось. Чуть сощурив глаза, Скрябин предпринял вторую попытку – и на сей раз кусок брезента словно бы сам собой распластался в воздухе, как парящая на восходящем потоке птица. А затем аккуратно лёг на стальные колючки.

– Вот так-то! – Николай, довольный собой, тихонько рассмеялся, а потом вытянул из брюк ремень и – снова помогая руке взглядом – закинул его наверх; латунная пряжка надежно зацепилась за проволоку рядом с брезентом.

Полдела было сделано. Попеременно перехватывая ремень руками и переступая ногами по бетонному ограждению, Скрябин полез наверх, перебрался через проволоку по брезентовому настилу и спрыгнул наземь. После чего перекинул ремень на внутреннюю сторону ограды: иного пути для отхода у него явно не намечалось.

Затея его могла закончиться очень плохо уже в первые минуты – если бы коммунары догадались выставить часовых. Но – на казенные дачи сотрудников НКВД незваные гости обычно не заглядывали, и товарищ Бокий явно утратил бдительность. Коля беспрепятственно прошёл по пустому двору, миновал большой двухэтажный дом и прильнул к окошку бани, источавшей влажное тепло.

Окно запотело изнутри, и сквозь стёкла ничего было не разглядеть. Однако вскрики и пыхтение, доносившиеся до слуха Николая Скрябина, не оставляли сомнений в том, какие именно дела творятся в парилке. Младший лейтенант госбезопасности невольно ухмыльнулся, подумав: «Ну и ну! Значит, прав был папа...» Но затем недвусмысленные звуки вдруг прекратились – стихли в одну минуту. И – послышался удар в гонг.

– Похоже, у них там ещё что-то готовится, – беззвучно прошептал Коля.

Догадка его тут же подтвердилась.

Сначала мужской голос – Бокия, по всей видимости, – забубнил что-то на одной ноте; различить слова не представлялось возможным. Потом уже два голоса одновременно – мужской и женский – начали монотонно произносить слова, и сдвоенность звучания позволила Скрябину разобрать странную тираду: «Я пью из тамбурина, я ем из цимбал, я посвящён в обряд».

«Принимают неофитов», – понял Николай. Его сомнения в том, что за действо разыгрывает на своей даче комиссар госбезопасности 3-го ранга, развеялись полностью.

Оставалось уточнить одну-единственную деталь. И Коля, отойдя от окошка бани, зашагал к опустевшему – как он надеялся – дому.

3

Из просторной прихожей распахнутые двойные двери вели в столовую – где как будто попировало дикарское племя. На длинном обеденном столе там и сям валялись перевернутые тарелки. Несколько фужеров из-под вина лежало на боку, и от них расползались по белой скатерти кровавого оттенка пятна. Блюда, на которых выкладывали различную снедь, загажены были теперь окурками и объедками. Но среди всего этого безобразия Коля разглядел-таки то, что ему было нужно: стоявшие на треугольной подставочке солонку, перечницу и баночку с горчицей. Вытряхнув из солонки на ладонь несколько крупинок белого вещества, Николай попробовал их языком и удовлетворенно кивнул: то был самый настоящий, неподдельный, хлорид натрия. Попросту говоря – поваренная соль.

– Кооператив шарлатанов... – прошептал Коля и, отряхнув ладони, направился уже к распахнутым дверям столовой.

И тут его взгляд непонятным образом потянуло в сторону. Юноше померещилось: его ударила в висок невидимая ледяная дробинка, заставив повернуть голову – посмотреть туда, где на низком серванте у стены, метрах в двух от стола, красовался сосуд.

Николай ещё до этого глянул на него мельком – едва только сюда вошёл: приметная то была вещица. Размером с небольшую круглую салатницу, диковинный металлический сосуд стоял на четырех ножках в виде когтистых птичьих лап. А сверху его наподобие небольшого шатра венчала крышка, на которой вместо ручки имелась рука: в рыцарских латах, чуть согнутая в локте, сжимающая обнаженный меч. Из какого металла псевдо-салатницу изготовили, Коля не понял. Сперва он решил: это черненое серебро. Но нет: черный цвет сосуда выглядел глубоким и каким-то тяжелым. Так что Скрябину пришли на память затейливые чугунные предметы каслинского литья.

Но изначально, войдя сюда, Николай отвлекся на другое – не рассмотрел сосуд с рыцарской крышкой как следует. Слишком поглощен был мыслью, что нужно произвести проверку относительно соли. А теперь младший лейтенант госбезопасности заметил деталь, которая при первом, мимолетном взгляде от его внимания ускользнула.

На нижней части четырехногой чаши, примерно там, куда указывал локоть согнутой рыцарской руки, располагался слегка выступавший над поверхностью барельеф. Он походил на схематичное, с острыми углами, изображение ключа с крестообразной бородкой. Или – на изображение креста с двумя перекладинами, нижняя из которых оказалась наполовину отломлена. А ещё, пожалуй, барельеф смахивал на строчную латинскую «t» – только с хвостиком, повёрнутым влево, а не вправо.