Алла Антонова – Юлькина дача (страница 6)

Тут случилось то, чего я добивалась, Пашка обратил внимание на мои серёжки, подошёл и начал разглядывать мои малиновые уши.

– Правда на клей? А на какой?

– На хороший! На «Момент»!

– Юль, ты дура? – заржал Пашка. Люська тоже захихикала, предательница.

– Иди, отмывай клей быстро, только фиг ты его отмоешь, он так просто не отдирается.

Кожу сильно жгло. Кажется, у меня аллергия на клей! Я попыталась отковырнуть серёжки. Не тут-то было. «Момент» вцепился в мои уши намертво. Я перепугалась и с силой дёрнула злосчастные ромбики. Одна серёжка отлепилась, вторая же продолжала держаться одним краешком, я дёрнула ещё раз и сняла её вместе с лоскутком кожи. Показалась капля крови. Было ужасно больно, но я не заревела. Я обрадовалась, что серёжки всё же отклеились и бабушка не будет меня ругать. Люська стояла рядом белая-пребелая.

– Ююль, – сказала она жалобно, – я тебе ещё серёжек подарю, ты только не лепи их на клей больше, ладно?

Спасибо, но я больше никаких серёжек не хочу. Тем более, Пашке до них никакого дела нет, если не намазать их «Моментом», конечно.

Красная рука из журнала «Пионер»

Я лежала под одеялом и наблюдала за углами. Они были очень чёрными, и я точно знала, что стоит только закрыть глаза, как оттуда что-нибудь выпрыгнет. Вообще-то глаза закрыть очень хотелось. Но с закрытыми глазами было ещё страшнее.

В Москве было лучше. В Москве прямо под окнами проходила дорога, по которой даже ночью кто-нибудь нет-нет, да и проедет. И не было этой вымораживающей, заползающей в уши тишины. А здесь, на даче, никаких посторонних звуков, пока не рассветёт. С рассветом я сдавала свою бессонную вахту и сладко проваливалась в сон. В десять утра бабушка, уже отработавшая пару-тройку часов в огороде, заходила и удивлённо восклицала:

– Надо же, спит ещё. Сколько ж можно спать!

С чего это вдруг я караулила ночные углы? Потому что я любила читать. И как раз перед отъездом на дачу нам пришёл новенький номер журнала «Пионер». А там начинался цикл рассказов с впечатляющим названием «Красная рука, чёрная простыня, зелёные пальцы» и подзаголовок – «страшные повести для бесстрашных школьников». Как раз для меня! Я же совершенно бесстрашная! Я даже на высоком турнике кувырок могу сделать – и назад, и вперёд. Назад ещё ничего, но вот чтобы, сидя на перекладине на высоте двух твоих ростов, вперёд нырнуть, это, я вам скажу, только я могла из всего класса. Даже мальчишки не решались. В общем, кому же ещё читать такие рассказы, как не мне. А чтобы интереснее было, я решила прочитать их вечером, перед сном. Потому что кто же страшные истории днём читает? В пионерских лагерях всегда перед сном страшилки рассказывают. Нет, сама я, конечно, этого не знала, меня в лагерь ни разу не отправляли, но те, кто был в лагере, Глеб, например, или моя городская подружка Ленка, охотно рассказывали о лагерных буднях, и как они друг друга страшными историями пугали так, что спать потом не могли. Я тогда ужасно Глебу и Ленке завидовала – это ж так интересно в лагере, и потом, я бы ни капельки не боялась! Чего бояться каких-то россказней? Я бы там самая смелая была и водила бы подружек ночью в туалет или попить, если бы им страшно было.

В общем, весь день я терпела, прочитала анекдоты и отрывки из школьных сочинений, ознакомилась с биографией Сельмы Лагерлеф, ну, той, которая про Нильса и гусей написала. Да всё прочитала, кроме Успенского. А перед сном включила лампочку над кроватью и погрузилась в мир красных несмываемых пятен и детских ужасов, когда никто и никогда не придёт на помощь. Выгрузилась я из него, впрочем, довольно быстро, половины не успела прочитать.

– Юля, ну-ка спать, – строго сказала заглянувшая в комнату мама. – Поздно как! Даже мы с папой уже ложимся.

Ну и ладно, подумала я, сейчас мама уйдёт к себе, а я дочитаю.

Выключила свет и накрылась одеялом. Но, чтобы не заснуть, открыла глаза. На меня из темноты смотрела чёрная масса, я была уверена, что масса движется. И едва не заорала. Быстро нащупала выключатель и зажгла лампу. С пианино на пол сползло покрывало от кровати, которое я накинула ещё вечером. Спать почему-то расхотелось. Я снова выключила свет и подумала, что неплохо бы заснуть, пока мама ещё не легла, а рассказы и завтра дочитать можно.

Но тут я вспомнила, что у меня над кроватью висит ковёр. А кто знает, что там под этим ковром прячется. Пришлось снова включать свет. Ковёр был тяжёлый, и края неохотно поднимались от стены. Так что я смогла проверить только один угол. Под ним ничего не оказалось – ни красных пятен, ни чёрных надписей. Но оставались ещё три неисследованных угла. Попробовав ещё раз закрыть глаза, и полежав минуту или две, я вернулась к ковру. На этот раз удалось поднять второй угол и даже заглянуть под ковёр ближе к середине.

– Юля! – вошла мама. – Зачем ты трясёшь ковёр? Смотри, сколько пыли теперь.

– А я хотела посмотреть, что там под ковром, и какая у него другая сторона.

Мама возмущённо поправила углы ковра:

– Нашла время! Придумаешь вечно что-то. Давай-ка спать.

– Мам.

Мама уже почти дошла до двери.

– Мам, а посиди со мной в комнате.

– Зачем это? Я спать уже собралась.

– Ну, мам, ну, почитай что-нибудь. Мне что-то не спится, посиди тут.

Мама посмотрела на меня с сомнением, но согласилась:

– Ладно, кроссворд разгадаю.

Она принесла кроссворд и села за стол.

Я закрыла глаза и стала скорее засыпать.

С мамой тени не докучали и расползлись спокойно по углам. Но и сон не приходил.

Через десять минут мама встала и, зевая, пошла из комнаты.

– Мам!

Мама аж вздрогнула:

– Юля! Ты не спишь ещё?

– Нет, мам, посиди ещё.

– Нет, я уже сплю сижу, всё, спать пора. Если страшно, включи свет.

И мама вышла.

Ничего мне не страшно.

Но свет я всё-таки включила. Сначала над кроватью. Потом над столом.

Покрывало бесформенной кучей валялось под пианино, и стоило мне закрыть глаза, как из него хотела выползти очень чёрная рука. Поэтому я не закрывала глаза, а внимательно на него смотрела. Потом я вспомнила, что не до конца осмотрела ковёр, и пришлось приглядывать за ковром тоже. Глазам уже очень хотелось закрыться, но как только я пыталась уснуть, ожившие герои страшилок подбирались к моей кровати.

За окном было совсем темно и тихо. Лишь изредка занавески освещали фары проезжающей машины, с улицы слышался звук мотора, а потом снова всё погружалось в ночное безмолвие. Я лежала и не знала, то ли не шевелиться, чтобы меня никто не заметил, то ли, наоборот, ворочаться почаще, чтобы те, кто нападает ночью, знали, что я не сплю. Очень хотелось включить свет ещё и в коридоре, но для этого надо было пробежать по неосвещённой части комнаты и зайти в совершенно тёмный холл. Нет, это мне было не под силу. Скорее бы рассвет.

Я различала стрелки часов, но они, казалось, вообще не двигались. Без десяти полночь. Хотелось пить. Вот что за ерунда, зачем ночью пить, никогда же не хотела, но жажда неумолимо сушила рот. О том, чтобы сходить на кухню за водой, не могло быть и речи. Мамочки, полночь. Я даже закрыла глаза, чтобы не видеть часов. В этот миг раздался звук струны гитары, висевшей на стене. Клянусь, её никто не трогал, но я чётко услышала звук.

– Мама! – заорала я и бросилась в комнату родителей.

Там было тихо и спокойно. Я подлезла к маме под бочок. Мама недовольно что-то пробурчала во сне, но пустила. А я наконец-то смогла спокойно закрыть глаза.

Я отлично выспалась. А родители даже грозились конфисковать журнал. Но как-то забыли. Так он и приехал вместе со мной на дачу, и одним своим присутствием напоминал про то, что зелёные пальцы не дремлют. Самое печальное, что мне открылась про себя ужасная тайна – никакая я не бесстрашная, а самая что ни на есть трусиха.

С кем ещё мы дружим

Пашка с Иринкой жили по соседству с Люськой. У них даже забора между участками не было. И я Люське очень завидовала. Во-первых, их бабушка звала Люську к ним есть малину, потому что у Пашки с Иринкой была на неё аллергия. Кстати, аллергия у них была не только на малину, а вообще на целую кучу продуктов. Им нельзя было ни выпечки, ни фруктов, ни ягод. Их бабушка жаловалась моей, что не знает, чем их порадовать, ведь им нельзя ни блинчиков, ни пирожков, и не понимает, кому выращивает смородину и клубнику, раз внуки это есть не могут. Но выращивать продолжала, и нам с Люськой иногда перепадали то клубника, то малина. Смородина тоже могла перепадать, но смородины у нас на своих участках полно было.

Во-вторых, им втроём было очень легко договориться идти гулять, и, когда Люська вредничала и не хотела идти за мной, они уходили одни, потому что втроём всегда можно придумать, во что поиграть.

В-третьих, у них в доме был настоящий чердак, на котором пахло сеном, и свет пробивался через маленькое оконце под самой крышей.

Ну и, наконец, в-четвёртых, как только Люська по секрету рассказала мне, что ей ужасно нравится Пашка, и она немножечко влюбилась, как я сразу почувствовала, что он тоже мне ужасно нравится и я тоже чуточку влюблена.

Тем утром подружка прискакала ко мне, едва мы начали завтракать.

– Люся, доброе утро, садись пить чай с нами, – позвала моя бабушка.

– Спасибо, – вежливо согласилась Люська и тут же зашептала мне в ухо: – Пашка с Иркой приехали на целый месяц!