Алия Сайдашева – Искусство быть чужими (страница 7)
Его слова задели какую-то потаённую струну в моей душе.
– Зато они ярко выражают меня, – вырвалось у меня без всякой задней мысли.
– В смысле? – переспросил Влад, явно удивлённый.
Честно говоря, я и сама не до конца понимала, что имела в виду. Слова вырвались сами, опередив сознание. Возможно, это была та самая, загнанная глубоко внутрь часть меня, которая хотела заявить о себе. Не как о жене Северина Македонского, а как об Апрелии. О личности.
– Не вдавайся в подробности, – отмахнулась я, чувствуя лёгкую неловкость. – Это лишнее.
Я прошлась по коридору между примерочными кабинками, чувствуя, как мягкая ткань платья струится вокруг моих ног. Конечно, мои повседневные кроссовки выглядели с ним абсурдно, но мы были не на неделе высокой моды в Милане. И в этот момент это не имело никакого значения. Я чувствовала себя… живой.
Домой я вернулась поздно. К счастью, Владислав был на машине и любезно развёз нас по домам. На улице уже давно стемнело, и редкие фонари боролись с густыми сумерками, слабо освещая дорогу.
Войдя в квартиру, я обнаружила, что свет не горит. Тишина и мрак были такими густыми, что их, казалось, можно было потрогать. Но едва я захлопнула за собой тяжёлую входную дверь, как в прихожей резко зажглась лампа, опалив пространство ярким, слепящим лучом.
И в этом свете я увидела его. Северин. Он стоял, прислонившись к косяку двери в гостиную. Его поза была расслабленной, лицо – спокойным, как всегда. Но его руки были крепко скрещены на груди, а в глазах, этих обычно ледяных и чистых озерах, метались мелкие, острые искры, больше похожие на раздражение, чем на гнев. Он всё ещё выглядел отрешённо холодным, но что-то изменилось. Воздух вокруг него стал густым и наэлектризованным.
– Где ты была? – его вопрос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие.
Старая, знакомая ярость снова закипела во мне. Он снова пытался поставить меня в рамки, контролировать.
– Я теперь должна отчитываться о своих передвижениях? – парировала я, поднимая бумажные пакеты с покупками. – Раз уж так, то хорошо. Я была с Венерой. В торговом центре.
– И как давно твоя подружка-бармен разъезжает на новом Мерседесе? – его голос оставался ровным, но в нём появились опасные, шипящие нотки. – Я узнаю эту машину из тысячи. Наверное, ты забыла, как мы с Владиславом полдня торчали в сервисе, чтобы он приобрёл именно эту модель.
Ледяная волна прокатилась по моей спине.
– Ты следишь за мной? – прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце.
– А нужно было? – он оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, в самое больное место. – Ты ведь сама всё прекрасно организовала. Очень театрально.
– Что? – я не понимала, о чём он говорит. Его слова казались абсурдными.
– Не притворяйся, – он был уже совсем близко. – Ты же этого хотела? Показать, что у тебя есть варианты? Что ты не привязана к этому дому, ко мне? Что ты можешь привлечь внимание другого мужчины? Поздравляю, ты добилась своего. Я заметил.
Его слова обрушились на меня лавиной. Он думал… он думал, что между мной и Владом что-то есть? Что эта случайная встреча была спланированной провокацией?
– Что ты о себе возомнил? – в моём голосе впервые зазвучали стальные, холодные нотки, которых я сама от себя не ожидала. – Думаешь, я действительно нуждаюсь в твоей ревности? Чтобы самоутвердиться? Как бы не так, дорогой.
– Возомнил? – он медленно, почти змеиным движением, подошёл ещё ближе, и теперь я чувствовала исходящее от него тепло. – Я всего лишь научился читать тебя. Твоя мать была права – тебе вечно мало. Сначала внимания родителей, теперь моего. Что дальше, Апрелия? Будешь собирать восхищённые взгляды всех мужчин в городе, чтобы заполнить ту пустоту внутри, которую не могут заполнить ни деньги, ни что-либо другое?
Вместо ответа я сначала медленно, возможно, даже с преувеличенной театральностью, оглядела его с ног до головы. А внутри меня происходило странное: все эмоции, все обиды и ярость, что кипели ещё минуту назад, вдруг разом угасли. Их место заняла тяжёлая, всепоглощающая усталость и горькое, до слёз, разочарование.
– Знаешь, что самое смешное? – мой голос прозвучал тихо и устало. – Я сейчас стояла здесь и в сотый раз надеялась. Надеялась, что под этой маской самовлюбленного тирана, который все мерит деньгами, я наконец-то увижу человека. Живого, способного на что-то настоящее. На простую, человеческую ревность, которая рождается не из уязвленного самолюбия, а из страха потерять что-то дорогое. Но нет. Ты не ревнуешь. Ревность – это про душу, про сердце. А для тебя я всего лишь атрибут. Статусная вещь, которая вдруг позволила себе иметь свое мнение, свои желания и вышла из-под контроля. Поздравляю, Северин. Ты только что доказал, что моя мать была права насчёт одного – брак с тобой действительно стал для меня новой клеткой. Просто решётки в этой позолоченные.
Больше мне нечего было сказать. Хватит с меня на сегодня «приятных» бесед. С матерью, с мужем. Я чувствовала себя выжатой, как лимон.
Я прошла мимо него, направляясь в свою комнату, и лишь тогда заметила, как сильно сжимаю в руках ручки бумажных пакетов. Пальцы онемели от напряжения, а на ладонях отпечатались красные полосы. Я несла не просто покупки. Я несла свое крошечное, хрупкое «я», которое только-только попыталось заявить о себе, и которое он с такой лёгкостью растоптал своими подозрениями.
К чему был этот спектакль, если почтенная публика отсутствует? Не слишком ли он заигрался в прилежного мужа?
Глава 4. Поломка
Очередная фотосессия для рекламных баннеров бренда «Македонский» выдалась на редкость изматывающей. Бесконечные вспышки света, отражавшиеся в моих глазах и слепившие их, холодные команды фотографа, требовавшего то естественной улыбки, то томного взгляда, то отрешённого выражения – всё это вытягивало из меня последние силы. Я сменила дюжину образов, а гримеры и стилисты крутились вокруг, как муравьи, поправляя несуществующие морщинки на платье и выбившиеся из идеальной укладки пучки волос. Каждый щелчок затвора казался мне ударом молотка по наковальне моего терпения. Я устала, как загнанная лошадь, как собака, прошедшая многокилометровую гонку. Всё моё тело ныло от неудобных поз и постоянного напряжения, а в душе зияла пустота, которую не могли заполнить ни одобрение команды, ни безупречные кадры на экране монитора.
Сейчас бы лечь на мягкую, прохладную кровать в своей спальне, уткнуться лицом в подушку и забыться тяжёлым без сновидений сном, хотя бы на часок. Но вместо этого я сидела за рулем своего почти нового «Порше» и мчалась по пустынной лесной трассе. Закатное солнце, пробивавшееся сквозь частокол сосен, слепило мои уставшие глаза, заставляя щуриться. Я чувствовала, как веки наливаются свинцом, но всё ещё цеплялась за остатки концентрации, внимательно следя за извилистой лентой припорошенного снегом асфальта. Быть может, слишком внимательно, потому что мозг, освободившись от прямых обязанностей, тут же принялся за своё – за мучительную рефлексию.
Вместе с гулом шин я осмысливала недавние конфликты с мужем. В последнее время мы ссорились с пугающей, нездоровой частотой. Раньше, конечно, наши стычки напоминали скорее холодную войну – редкие, тщательно взвешенные выпады, подчёркнутая вежливость, переходящая в ледяное молчание. Мы позволяли себе небольшие перепалки, но они всегда оставались в рамках некоего негласного кодекса, словно оба боялись переступить некую черту. Теперь же эта черта была не просто пройдена – она стёрта, растоптана. Мы оба, словно с цепи сорвавшись, переходили все границы, бросая в лицо друг другу слова, которые, казалось, навсегда должны были остаться невысказанными в нашем общем молчании.
Я всегда знала, что брак и семейная жизнь – это непростой труд, компромиссы, взаимные уступки. Но то, что происходило между нами, – не поддавалось никакой логике. Это было похоже на бой без правил, где оба противника истекают кровью, но не могут остановиться. Как по мне, это уже было слишком. Это было за гранью моего восприятия.
Мысленно я переносилась в своё детство, в ту самую квартиру, где пахло яблочным пирогом и скандалами. Вспоминала ссоры матери и отца. Они, казалось, безумно любили друг друга, но их любовь была болезненной, удушающей. Мама – вечно неудовлетворенная, вечно ждущая чего-то большего – всегда требовала от папы невозможного. Он, тихий и бесконечно преданный, старался изо всех сил оправдать её завышенные ожидания, но, увы, не всегда у него это получалось. И тогда начинался ад. Мама срывалась: её крики раскалывали тишину квартиры, в ход шла посуда – тарелки, чашки, всё, что попадалось под руку, летело на пол с душераздирающим грохотом. А отец… Отец, пока в него летели осколки его же семейного счастья, с тихой, обреченной нежностью в голосе спрашивал у нее: «Ты не поранилась, любовь моя?». Конечно, это не была эталонная, идиллическая любовь из романтических книжек. Это была любовь-болезнь, любовь-одержимость. Но в их чувствах, пусть и таких уродливых, была какая-то дикая, неистовая искренность. Они прожигали друг друга, но делали это по-настоящему.