Алия Латыйпова – Завернувшись в тёплый плед. Весна (страница 5)
– Тогда давай быстрее, – рассмеялся Руст.
– А сейчас нам споёт…
– Чёрт. Не успела.
– Ну! У тебя же получилось!
– Да, черт возьми. Получилось! С забытыми напутствиями, но, к счастью, не забытыми словами. С неточными нотами, но с по-настоящему пережитыми эмоциями. С пересохшим горлом и невозможностью ни вдохнуть, ни выдохнуть… Но с таким сладким чувством исполненной мечты маленькой девочки с голубыми глазами и смешными косичками.
– Ну что, когда там следующий концерт?
Яна Кучеренко
И больше ничего
– Оленька, ведь еще Екклезиаст говорил…
За окном разрезает черноту тополиных ветвей и разливается в первых лужах весеннее солнце. Слова вытекают через щель в раме и, шлепаясь на землю, будто сонные после зимы мухи, остаются лежать на влажных земляных прогалинах.
«Ведь Бог есть любовь и больше ничего…»
Очки сползают на нос, и кабинет расплывается мутным, голубоватым в цвет обоев пятном. Над макушкой Лени скачет по стене солнечный зайчик с проплешиной глянцевого обойного пиона.
Леня вдруг смотрит строго и прямо, очки вздрагивают и водружаются на место.
– Но это в православии. А в исламе бог есть справедливость… – сурово продолжает свой рассказ Леня.
За окном мелькает угольный грач.
«Удивительно», – думает Оленька, – «грачи на вредном производстве…»
– Ворожба и привороты действуют, конечно. Но частично…
Очки снова предательски съезжают на кончик веснушчатого носа, Оленька хмурится и рассеянно блуждает взглядом от Лени к окну. «Приехали. Двигатели строит для ракет, а все в привороты верит…»
От неожиданно налетевшего ветерка у Лени вдруг захватывает дух. Он судорожно вздыхает, отмечая про себя принесенную с улицы сладкую свежесть, какая бывает только весной. Оля завороженно ловит глазами парящие в воздухе пылинки вдруг думает: «И впрямь, ворожит…»
Леня тоскливо смотрит на скучающую Оленьку, которая вдруг резко прерывает повисшую между ними немоту и пронзительно кидает ему прямо в лицо:
– Леонид Георгиевич, что же Вы все сидите здесь?
Леня замирает и испуганно моргает ресницами, настолько длинными, что их трепетание, кажется, заканчивается где-то на раскрасневшихся щеках, а Оля думает: «Не ресницы, а самолетное крыло…»
– Так ведь это мой кабинет, Ольга Михайловна…
Ольга Михайловна сердито взбрыкивает подбородком, и Леня начинает торопливо рубить слова:
– Оленька, я так думаю: у Бога есть двери, и они закрыты, и человек пробует к замкам разные ключи подобрать, и, если получается открыть, человек либо начинает сложный путь наверх, либо стремительно скатывается вниз…
Суженные и внимательные Оленькины глаза расслабляются и принимают обычный, коровий почти размер, а выражение их невинно-прозорливое заставляет бедного Леню верить, что привороты, конечно, действуют. Хотя и частично.
Закат обагряет крыши и деревья, лениво расплескавшие вокруг свои тени.
Оленька мечтательно глазела на редкие, полупрозрачные облака и подставляла догорающему свету веснушчатое лицо. Ленечка, изредка и неуверенно шаркая и словно пугаясь собственной неуклюжести и, как ему казалось, подступающей старости, обеспокоенно поглядывал краем глаза на Оленьку, которая продолжала свое царственное шествие.
Они расстались, как и всегда бывало, на станции метро, разойдясь по поездам, стремящимся в противоположные стороны.
Когда вагоны поглотила тоннельная тьма, и мерное постукивание укачало уставшее сознание, Оленька думала о том, какой все-таки умный и смешной этот Леня, и как уверенно он станет завтра на совещании Леонидом Георгиевичем (куда он конечно же пригласит и ее – «Хоть на людей грамотных, Оля, посмотришь! Где ты их в свои 27-то видела!»), и как внимательно его будут слушать. И как хорошо, если завтра с утра все же случится обещаемый синоптиками дождь, и она отчитает Леню за то, что тот снова без зонтика, но одолжит свой и позволит проводить ее до работы под мерный гул чепухи о боге, дьяволе, приворотах и ворожеях…
К Леониду Георгиевичу в вагоне подсел коллега из смежного отдела и забубнил про камеры сгорания, про недостаточную загрузку одних стендов и перезагруженность вторых… Леня отвечал что-то, коллега кивал с важным видом и даже бросился что-то записывать…
Уже дома Леня долго вглядывался в темноту оконного прогала, и там, в ночной тишине, он снова был молод: вот они со студенческой группой в Крыму, покоряют Ай-Петри, вот он, поправляя заметно поредевший теперь, но тогда еще буйный вихор, что-то быстро чиркает за начальником цеха, вот он провожает взглядом золотящуюся в закатных солнечных лучах кудрявую голову – «Леонид Георгиевич, не отставайте, а то поезд отправляется со второй платформы!» – и ускоряет шаг под звонкую капель смеха.
Перепись весны
Здравствуй, мой дорогой друг.
Я долго собиралась с духом, прежде чем начать писать. Стояла у окна и смотрела, как птиц сносило порывами ветра. Я люблю февраль за его злые метели. И, кажется, люблю тебя.
Постой, не спеши откладывать письмо! Обещаю, что словечка больше не скажу о своей любви, пока ты наконец не прочитаешь ту книгу, что я дала тебе, и не научишься понимать меня правильно.
Мы с тобой так давно не говорили, все же глупо, что мы поссорились. Но теперь кажется, что между нами пролегла такая пропасть молчания, что мне страшно заговорить первой. Кажется, будто я открою рот, а оттуда вырвется только дыхание немоты. Но бумага стерпит ритмы сбивчивого сердца.
Сейчас, по прошествии какого-то времени, во мне больше нет обид. Я даже понимаю, почему ты решил не говорить мне, что уезжаешь (но мне по-прежнему неясно, почему об этом знали буквально все, кроме меня? С каких пор наши общие знакомые так берегут мои чувства? И как я сама не догадалась?)
Помнишь, как ты позвонил мне первый раз? Это было месяца через три после нашего знакомства, и к тому времени я уже перестала ждать твоего звонка. Поэтому когда я взяла трубку, я сначала не узнала твой голос, а когда узнала – впала в ступор. И ты несколько минут сначала недовольно, а потом встревоженно кричал в трубку: «Алло?!»
Иногда так отчаянно чего-то хочешь, а когда наконец получаешь – понимаешь, что ты к этому не готов. Я отчаянно хотела нам общей судьбы, но не была готова к испытанию тобой. Я училась понимать тебя, училась с тобой дружить на ходу.
Мне казалось, что надо запомнить, как правильно тебе отвечать, как правильно на тебя реагировать, но пока я ориентировалась на словари, ты пропадал на улице с другими ребятами и прятался от меня в спортивном зале. А потом, расписавшись в собственном бессилии, я начала отвечать и реагировать так, как считала нужным (даже если тебе это не нравилось так же сильно, как и искусственные заученные фразы). Когда не сосредотачиваешься, делаешь ли ты правильно, получается лучше всего. Ты впускаешь в себя жизнь и сам становишься ею, а значит, и ты, и все происходящее вокруг – совершенно. Вот тогда-то мы и стали друзьями.
Помнишь, как однажды я взяла трубку, а там был только твой счастливый смех. И я все слушала его, и мне казалось, что я обернусь и увижу тебя, и оттого, что это было бы не так, я не оборачивалась. Все стояла и слушала. Потом ты еще спросил: «Ты ведь еще здесь?» И я ответила: «Я всегда здесь». И ты засмеялся снова.
Ты знаешь, что киви стал синтезировать дневную норму витамина С после двух удвоений генома, которые произошли пятьдесят семь и двадцать миллионов лет назад? Киви такие старые! Прямо как наша память друг о друге.
Помнишь, когда у меня был сильный грипп, ты звонил и каждый вечер пел мне колыбельные? Когда я засыпала, ты сразу клал трубку? Я знаю, что нет. Однажды, когда жара уже не было, я только притворилась, что уснула. Я старательно сопела, пока ты продолжал шептать всякие глупости и желать мне спокойной ночи.
Порой кажется, будто слышишь тихий голос вселенной. Или это она сама говорит в нас? Мы – только радиоприемники, которым посчастливилось поймать нужную волну, или мы – радиоведущие, решающие, когда говорить, а когда – пускать вселенную в эфир? Может, именно поэтому больше всего преданных слушателей у тех, кто молчит?
Помнишь, как мы однажды танцевали посреди улицы? Из открытых окон какого-то кафе доносились звуки рок-н-ролла, ты поманил меня пальцем, и казалось, что вся улица закружилась вместе с нами. Мы сбежали тогда от удивленных прохожих, и в груди была какая-то хрустальная уверенность: все лучшее происходит прямо сейчас. И оттого, что настоящее – только миг, я почти не дышала, чтобы это хрупкое ощущение не разбить.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.