Алистер Маклин – Ночи нет конца (страница 23)
Деревянный кузов, установленный на шасси трактора, мешал мне наблюдать за тем, что происходит сзади. Правда, каждые десять минут Джекстроу спрыгивал на наст и бежал рядом с прицепом. За трактором, в кузове которого сидели дрожащие от холода пассажиры (внизу находился топливный бак, а сзади – бочки с горючим, поэтому камелек так и не разожгли), двигались сани, на которых мы везли свое имущество: сто двадцать галлонов горючего, продовольствие, постельные принадлежности и спальные мешки, палатки, связки веревок, топоры, лопаты, фляжки, кухонную утварь, тюленину для собак, четыре дощатых щита, куски брезента, паяльные лампы, фонари, медицинское оборудование, шары-пилоты, фальшфейеры и кучу других предметов.
Сначала я не решался брать с собой шары-пилоты: баллоны с водородом весьма тяжелы. Однако они были упакованы вместе с палатками, веревками, топорами и лопатами и, самое главное, про них было известно, что по крайней мере однажды они спасли людей, заблудившихся во время вылазки из-за неисправности компаса. Несколько шаров-пилотов, запущенных в краткий промежуток времени, когда светло, дали возможность персоналу базы обнаружить пропавших и сообщить по радио их точный пеленг.
К груженым саням были прицеплены порожние нарты, за которыми на привязи бежали собаки. Один лишь Балто был, как всегда, без поводка. Всю ночь напролет он носился взад и вперед, то обгоняя поезд, то мчась сбоку, то отставая. Так эсминец охраняет растянувшийся в темноте конвой, курсируя вокруг своих подопечных. После того как последняя из собак пробегала мимо него, Джекстроу бежал вперед, догонял трактор и вновь усаживался рядом со мной. Подобно Балто, он был неутомим и не знал усталости.
Первые двадцать миль прошли легко. Четыре месяца назад, двигаясь вверх со стороны побережья, через каждые полмили мы укрепили вехи с флажками. В лунную ночь нам не составило никакого труда обнаружить эти вехи. Выкрашенные в ярко-оранжевый цвет флаги, привязанные к алюминиевым шестам, воткнутым в снег, были видны издалека. Одновременно можно было разглядеть два, а то и три таких знака, на которых образовалась сверкающая инеем бахрома, иногда вдвое превышающая длину самих флагов. Всего мы насчитали двадцать восемь флагов. С дюжину флагов отсутствовало. Затем начался крутой спуск, и мы не обнаружили ни одной вехи: не то их вырвало ветром, не то занесло снегом.
– Начинаются неприятности, Джекстроу, – уныло произнес я. – Вот когда одному из нас придется дрогнуть, и здорово.
– Не привыкать, доктор Мейсон. Начнем с меня.
Сняв с кронштейна магнитный компас, он принялся разматывать накрученный на катушку кабель, спрятанный под приборной доской. Затем спрыгнул с трактора, продолжая с моей помощью разматывать кабель. Хотя магнитный полюс никогда не совпадает с географическим (в то время он располагался в тысяче миль к югу от истинного и по отношению к нам находился скорее западнее, чем севернее нас), если учесть соответствующую поправку на склонение, то магнитный компас можно с успехом применять и в высоких широтах. Однако из-за наличия магнитных полей, наводимых массой металла, на самом тракторе он бесполезен. Наш план состоял в следующем. Один из нас должен был лечь на нарты в пятидесяти футах от трактора и с помощью тумблера, включающего то красную, то зеленую лампочку, установленную на приборной доске, указывать водителю, в какую сторону поворачивать – налево или направо. Способ этот был изобретен не нами и давно: впервые его использовали в Антарктиде четверть века назад. Однако, насколько мне известно, с тех пор его так и не усовершенствовали.
После того как мой напарник расположился на нартах, я вернулся к трактору и отогнул брезент в задней части кузова. При тусклом свете плафона я увидел осунувшиеся, мертвенно-бледные лица иззябших пассажиров, зубы их стучали от холода. Изо ртов шел пар, оседавший инеем на потолке кузова. Однако вид несчастных, страдающих людей ничуть не тронул меня.
– Прошу прощения за остановку, – сказал я. – Мы сию же секунду трогаемся. Но мне нужен впередсмотрящий.
Зейгеро и Корадзини вызвались почти одновременно. Но я покачал головой.
– Вам обоим нужно выспаться. Вы мне понадобитесь позднее. Может, вы, мистер Малер?
Несмотря на бледность и нездоровый вид, тот молча кивнул.
– Мы с Корадзини возглавляем список подозреваемых? – спокойно прокомментировал Зейгеро.
– Но и не завершаете его, – отрезал я.
Подождав, когда Малер сойдет вниз, я опустил брезентовый полог и направился к трактору.
Странное дело, но Теодора Малера, этого молчуна, словно прорвало. Это так меня поразило, что я опешил. Я решил, что причиной подобной словоохотливости является одиночество, желание забыться или рассеять мои подозрения. Лишь позднее выяснилось, насколько я ошибался.
– Похоже на то, мистер Малер, что в маршрут вашего путешествия в Европу будут внесены некоторые изменения, – прокричал я, чтобы заглушить рев двигателя.
– Я еду не в Европу, доктор Мейсон, – ответил мой собеседник, стуча зубами. – В Израиль.
– Живете там?
– Еще ни разу там не был.
Наступила пауза. Снова послышался его голос, едва различимый сквозь грохот трактора. Единственное, что я смог разобрать, так это: «мой дом».
– Хотите начать новую жизнь, мистер Малер?
– Завтра мне исполнится шестьдесят девять, – уклончиво ответил он. – Начать новую жизнь? Нет, скорее окончить прежнюю.
– Хотите там обосноваться, прожив шестьдесят девять лет в другой стране?
– За последние десять лет это произошло с миллионами евреев. Да и не всю свою жизнь я провел в Америке…
И он поведал мне свою историю. Одну из историй беженцев, которые я слышал в сотне разных вариантов. По его словам, он был выходцем из России, где жило несколько миллионов евреев – это самая крупная еврейская община в мире, в течение ста с лишним лет она вынуждена была жить за пресловутой «чертой оседлости». Бросив на произвол судьбы мать и двоих братьев, в 1905 году Малер бежал, спасаясь от погромов, чинимых черносотенцами при попустительстве царских властей. Впоследствии он узнал, что мать пропала без вести, а два уцелевших брата погибли много лет спустя: один – во время восстания в белостокском гетто, другой – в газовой камере Треблинки. Сам он устроился на швейную фабрику в Нью-Йорке, учился в вечерней школе, затем работал в нефтедобывающей промышленности, женился. После смерти жены весной нынешнего года решил исполнить вековую мечту каждого еврея – вернуться на родину предков.
Это была трогательная история, душещипательная и печальная. Но я не поверил ни одному его слову.
Каждые двадцать минут мы с Джекстроу менялись местами. Так продолжалось всю долгую ночь, которой, казалось, не будет конца. Мороз усиливался. По черному небосклону двигались луна и звезды. Когда луна зашла и на ледовое плато наконец-то опустился черный покров ночи, я выключил двигатель. Его оглушительный грохот и лязг гусениц сменились благодатной тишиной.
Выпив вместе со всеми несладкого черного кофе с галетами, я сообщил пассажирам, что остановка будет недолгой, всего на три часа. Так что пусть каждый постарается уснуть: большинство путешественников, как и я сам, валились с ног от усталости. Три часа, не более. Столь благоприятная для путешествия погода в Гренландии выдается не так-то часто.
Теодор Малер сидел рядом со мной. Он почему-то нервничал, взгляд его блуждал, и я без труда узнал то, что хотел узнать.
Выпив свой кофе, я шепнул ему на ухо, что намерен обсудить с ним с глазу на глаз один вопрос. Удивленно взглянув на меня, Малер после некоторого колебания кивнул и последовал за мной.
Ярдах в ста от вездехода я остановился и включил фонарь. Направив его луч на своего спутника, я достал свою «беретту». При виде пистолета у Малера перехватило дыхание, а в глазах появился ужас.
– Я не судья, и нечего ломать комедию, Малер, – хмуро проговорил я. – Театром не интересуюсь. Мне нужен ваш пистолет, больше ничего.
Глава 7
– Пистолет? – дрожащим голосом произнес Малер, подняв руки. – Я… я не понимаю, доктор Мейсон. Нет у меня пистолета.
– Ну конечно. – Чтобы придать вес своим словам, я вскинул «беретту». – Повернитесь.
– Что вы хотите делать? Вы совершаете…
– Кругом!
Он повернулся. Сделав два шага вперед, я ткнул дулом пистолета в поясницу старика и принялся обыскивать его.
Малер напялил на себя два пальто, пиджак, несколько свитеров и шарфов, две пары штанов и несколько пар нижнего белья, так что обыскать его оказалось делом непростым, и я не сразу убедился, что никакого оружия при нем нет. Я отступил, и Малер повернулся ко мне лицом.
– Надеюсь, вы теперь довольны, доктор Мейсон?
– Посмотрим, что у вас в чемодане. А в остальном я доволен. Располагаю нужными доказательствами. – Луч фонаря скользнул по пригоршне сахара, извлеченного мной из кармана его внутреннего пальто: в каждом из них было больше фунта. – Не угодно ли объяснить, откуда это у вас, мистер Малер?
– Неужели не понятно, доктор Мейсон? – едва слышно проговорил старик. – Украл.
– В том-то и дело! Зачем было мелочиться человеку с таким размахом? На вашу беду, Малер, когда в бараке стало известно о краже сахара, я смотрел на вас. Не повезло вам и еще по одной причине. Когда мы пили кофе несколько минут назад, я украдкой отхлебнул из вашей чашки. Вы туда бухнули столько сахара, что я проглотить не смог эту гадость. Надо же такому случиться, Малер, не правда ли? Погореть из-за какого-то пустяка! Но так уж повелось: матерому преступнику нечего опасаться крупных промахов. Он их никогда не совершает. Если б вы не трогали сахар, когда били радиолампы, я бы ни за что вас не заподозрил. Кстати, а где остальной сахар? Припрятали? Или выбросили?