Alisa Vox – Когда мой мир стал цифрой (страница 6)

Моё обучение было пыткой. Лекции по причинам смерти – для меня это были не абстрактные процессы, а реальные сценарии, которые я видела над головами людей. Студенты вокруг меня смеялись, общались, строили планы на будущее. А я видела над каждым из них… цифру. И чем дольше я училась, чем больше постигала человеческий организм, тем сильнее осознавала свою бесполезность. Я могла диагностировать, лечить, продлевать, но не отменять. Никогда.

Вот почему я так редко отдыхала. Почти без выходных. Мне не нужно было отдыхать. Отдых означал тишину. А в тишине цифры становились громче. Я предпочитала быть занятой, занятой до изнеможения, чтобы мой мозг был слишком уставшим для размышлений, для сожалений, для воспоминаний. Я брала дополнительные смены, задерживалась допоздна. Бывало, что я проводила в больнице по 30 часов подряд. Приходила домой, валилась с ног, не раздеваясь, и моментально проваливалась в сон, который чаще всего был бессонным кошмаром из мелькающих цифр и умирающих лиц.

Моя единственная отдушина – это попытка облегчить их последние минуты. Вот почему я стала врачом. Не чтобы спасать, а чтобы дать достоинство. Мне не было страшно разговаривать с теми, кому оставалось мало. Я, в отличие от многих коллег, не избегала их. Я могла говорить о смерти. Потому что я видела её постоянно. Я могла быть спокойной, рассудительной. Но внутри меня всё обрывалось. Я так хотела бы сказать им:

–Эй, у вас осталось три часа. Сделайте что-нибудь невероятное. Скажите то, что хотели. Простите того, кого нужно простить.– Но я не могла. Я была заперта в своём собственном одиночном заключении.

Моя жизнь была похожа на тоннель. Вход – это моё рождение. Выход – моя собственная цифра, которую я никогда не видела. И только я, одна, шла по этому тоннелю, видя все боковые выходы, ведущие в пропасть.

Иногда, очень редко, я позволяла себе слабость. Сидя дома, в кромешной тишине, я включала телевизор. Случайно натыкалась на старые фильмы, документальные передачи. Смотрела на лица известных людей, политиков, актёров. Видела их цифры. Думала: “О, этому осталось много. А этому – совсем чуть-чуть”. Это было моей личной, нелепой игрой. Порой утешающей, порой вводящей в ещё большее отчаяние.

Я стала бояться близких отношений. Если я позволю кому-то подойти слишком близко, я увижу их цифру. И что тогда? Как мне жить с этим? Как мне любить кого-то, зная, сколько ему осталось? Это было бы слишком больно. Каждый мой друг, каждый знакомый – это потенциальный живой таймер, который однажды остановится, и я буду стоять рядом, беспомощная. Родители – каждый раз, когда я навещала их, моё сердце обливалось кровью. Их цифры, хоть и большие, но неуклонно уменьшались. Я не могла это остановить. Не могла даже предупредить их. Я была пленницей своего собственного дара.

Поэтому Доён… Он был словно трещина в моей броне. Он не был пациентом, у которого я могу сделать выводы, не был просто знакомым, кого я могу избегать. Он был призраком из моего счастливого прошлого. Живым напоминанием того, кем я когда-то была, до того, как цифры отняли у меня жизнь. И эта трещина, сквозь которую проникла моя детская влюблённость, теперь грозила разрушить всё, что я строила годами – крепость моего безразличия, щит моей отстранённости.

Моё свидание с ним было похоже на прикосновение к электрическому проводу. Вроде бы просто. Но внутренний мир перевернуло. Я снова чувствовала. Чувствовала надежду. Чувствовала отчаяние. И эти эмоции были намного страшнее, чем любой диагноз, который я когда-либо видела. Потому что я знала: я не могла себе позволить чувства. Не в этом мире, где у каждого есть свой срок годности, и только я одна вижу его.

И вот, на этих качелях, между желанием спрятаться от всех и мира, и отчаянным стремлением к Доёну, я продолжала жить. День за днём. Смена за сменой. Цифра за цифрой.

Глава 8

После ужина Доён не исчез, как я, возможно, в глубине души, надеялась. Он не звонил каждый день, не засыпал сообщениями, но его присутствие в моей жизни стало ощутимым. Он не давил, но и не отступал. Это был тонкий, почти невидимый танец, где каждый шаг был выверен, но при этом наполнен невысказанными желаниями.

Он начал присылать мне фотографии. Сначала общие виды Сеула -мосты, храмы, суетливые улицы, которые он мастерски превращал в произведение искусства. Затем -снимки, на которых были люди. Случайные прохожие, улыбающиеся лица, дети. И каждый раз, когда я открывала такое сообщение, моё сердце замирало. Я видела не красоту фотографии, а цифры над головами этих людей -тени, которые он не мог увидеть.

–Мне кажется, ты увидишь красоту даже там, где я вижу только беспокойную толпу.-написал он как-то раз.

–Иногда я вижу слишком много. -ответила я, стирая сообщение, чтобы не оставлять следов моих мыслей. В моих словах была горькая правда, которую я никогда не смогу ему объяснить.

Он продолжал попытки сблизиться. Приглашал на обед, если оказывался по делам недалеко от больницы. Я почти всегда отказывала, ссылаясь на занятость. Но внутри меня всё обрывалось от мысли, что я могу потерять его из виду. Поэтому, если я отказывала в обеде, я тут же предлагала короткую встречу за кофе или просто пятиминутный разговор внизу, у входа в больницу.

Я сопротивлялась. Сопротивлялась его теплу, его открытости, его настойчивости. Это было не из-за высокомерия или холодности. Это было из чистого, животного страха. Страха увидеть его цифру слишком близко, слишком явно, чтобы она нестерпимо обожгла меня. Страха привыкнуть к нему, к его присутствию, чтобы потом потерять его и остаться с этой пустотой, которую цифры неизбежно предсказывают.

Моя главная цель оставалась прежней: выяснить. Выяснить, почему его цифра всё ещё так пугающе коротка. Он был здоров, как бык. Он вёл активный образ жизни, хорошо питался, спал по восемь часов, не курил и почти не пил. Не было никаких явных причин, почему его будущее было таким коротким. Я просматривала его медицинскую карту снова и снова, пытаясь найти хоть что-то. Ничего.

Наши беседы наполнялись странными для Доёна вопросами. Я спрашивала его о его работе.

–Твоя студия. Вы работаете с опасными материалами? Какие-нибудь химикаты, излучение?

Он смеялся.

–Юри, мы дизайнеры. Наши самые опасные материалы -это невыполненные дедлайны и слишком сильный кофе.

Я интересовалась его маршрутами.

–Ты часто ездишь на мотоцикле? Или на метро? В определённое время?

Он смотрел на меня с недоумением.

–А что, доктор Сон решила проанализировать мой образ жизни? Я, вообще-то, большинство времени провожу в офисе. И нет, я не байкер.

Меня раздражала его беспечность, его неведение. Как он мог быть таким спокойным, когда над его головой висел этот невидимый мне для него, но ужасающий для меня таймер? Я хотела кричать: “Доён! Ты не понимаешь! У тебя осталось так мало! Посмотри на меня! Что ты делаешь, что может убить тебя?!” Но я молчала.

За эти недели он неуклонно проникал в мою тщательно оберегаемую личную жизнь. Он не заставлял меня раскрываться, но сам раскрывался передо мной. Рассказывал о своей семье, о детстве, о своих сложностях и маленьких победах. Я слушала, и постепенно, очень медленно, коконы, которые я так долго плеснула вокруг своего сердца, начинали трещать.

Его сообщения стали чаще появляться у меня на экране. Не деловые, а просто так:

“Сегодня видел совершенно сумасшедшего дедушку, танцующего на улице. Напомнил тебя в школе, когда ты вытворяла что-то невероятное. ”

Или

“Пришли красивые облака, сделал пару снимков. Хочу, чтобы ты их увидела”.

Он видел меня не только как доктора, но и как ту, прежнюю Юри, которая так давно умерла. И это было опасно.

Я сопротивлялась. Отказывалась от его предложений пойти в кино. Отказывалась встретиться с его друзьями. Но при этом я всегда находила повод, чтобы не потерять с ним связь. Если я не могла контролировать его жизнь, то я должна была быть максимально близко к ней.

Однажды он приехал ко мне без предупреждения. Я только что вернулась с суток, смертельно уставшая, несобранная. Моё лицо было бледным, волосы растрёпаны, а на голове, наверное, виднелась собственная, не менее уставшая цифра.

–Юри? Ты в порядке?-он посмотрел на меня с искренней тревогой. Над ним висела цифра. Она медленно, но неуклонно уменьшалась. Каждый день теряя по несколько десятков единиц. Это не были минуты, это было что-то другое.

–Привет, Доён. Что-то случилось? -мой голос был хриплым.

–Я просто… волновался. Ты не отвечала на сообщения. Решил заехать. У меня выходной, а ты выглядишь так, будто не спала неделю.– Он протянул мне пакет с едой. -Принёс домашнего супа, тётя передала. Она просила передать тебе привет и огромное спасибо.

Моё сердце сжалось. Он был таким искренним. Таким нежным. Таким… живым. В отличие от тех фантомов, что я видела над головами остальных.

–Спасибо, Доён. -мой голос смягчился. Я позволила себе принять этот жест заботы. Его глаза встретились с моими, и в этот момент я не думала о его цифре. Я думала о тепле его рук, о его беспокойстве, о том, как хорошо, что он здесь.

Я заметила, что если Доён испытывал сильные эмоции -радость, волнение, или вот сейчас, заботу -его цифра колебалась, но не уменьшалась. Если он был спокоен, сосредоточен на работе или просто расслаблен -она медленно, монотонно таяла. Но если он был подвержен стрессу, тревоге, или, наоборот, бурному веселью -она могла просесть гораздо сильнее. Это был как пропуск, который мог отнять у него больше времени. Это было нечестно. Я должна была защитить его от самого себя, от его эмоций.