Алиса Росман – Ведунья. Черные топи (страница 4)

Хруст.

Чей-то шепот. Не разобрать слов, но голоса есть. Человеческие голоса. В моем лесу. Ночью.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я села на полатях, замерла, прислушиваясь.

Жулик не каркал. Значит, не чужие? Или наоборот — такие чужие, что он сам испугался?

Я осторожно сползла с полатей, на цыпочках подошла к двери, прильнула к щели. Ничего не видно — чернота. Но звуки стали отчетливее: два голоса. Женские. Один старше, другой молодой. И треск веток — они идут. Идут по тропе, той самой, что ведет к болоту.

— Надо было днем идти, — капризно протянул молодой голос.

— Днем эти ягоды не берут, — ответил старший, спокойный, уверенный. — Только в полнолуние, и только ночью. У нас еще есть время.

Я нахмурилась. Ягоды? В полнолуние? Какие ягоды можно собирать в Черных Топях в такую пору?

И тут меня осенило. И сердце ухнуло вниз.

Волчья ягода. Но не та, что я собирала утром, простая, для ссадин и напастей. Другая. Черная волчья ягода. Она растет только в самом сердце Топей, у Козьего болота.

Ягоды черные, с синим отливом, красивые — и смертельно опасные. Одна ягодка — и человек мучается три дня, а потом умирает в страшных корчах.

Их нельзя собирать. Их вообще трогать нельзя. Даже я, которая полжизни с травами, обхожу те кусты стороной.

Кому понадобилось собирать их в полночь?

Я действовала на автомате. Накинула плащ, сунула ноги в лапти, прихватила с полки пузырек с успокоительным зельем и мешочек с солью — на всякий случай. Отодвинула засов.

И чуть не наступила на Мокреца.

— А-апчхи! — чихнул маленький лохматый комок, шарахнувшись в сторону.

Я замерла, прижав руку к груди. Мокрец — мелкая домашняя нечисть, что поселилась у меня под крыльцом еще осенью. Существо размером с кошку, только лохматое, с большими ушами и носом-пятачком. Спал он, свернувшись клубочком, и я его разбудила.

— Тихо ты! — прошептала я. — Тоже мне, сторож…

Мокрец фыркнул, тряхнул ушами, принюхался. И вдруг насторожился. Маленькие глазки-бусинки заблестели.

— Апчхи-апчхи! — застрекотал он, показывая лапкой в сторону леса. Мол, чужие, чужие!

— Знаю, — кивнула я. — Пойдем, посмотрим?

Мокрец не заставил себя упрашивать. Он вообще был существом любопытным до невозможности — ради нового зрелища готов был из-под крыльца выползти даже днем, хотя по своей природе должен был спать до рассвета.

Мы двинулись в лес. Я — бесшумно, как умела, ступая по мху, чтобы не хрустнула ветка. Мокрец — семеня за мной, раздувая ноздри и чихая от возбуждения. Сверху, с ветки на ветку, перелетал Жулик. Молчал, только крыльями похлопывал.

Я вывела их к тропе, что вела к Козьему болоту, и затаилась в кустах.

Они были там.

Две женщины. Одна — пожилая, в темном платке, с корзиной в руках. Двигалась уверенно, знала, куда идет. Другая — молодая, лет семнадцати-восемнадцати, в дорогой, но совершенно неподходящей для леса одежде: светлая шубка, расшитая бисером, сапожки на тонкой подошве.

Лицо у нее было красивое, но капризное, брезгливое. Она шла, задрав подол, чтобы не испачкать юбку, и морщилась от каждого шороха.

— Матушка, ну сколько еще? — ныла молодая. — Я вся замерзла. И здесь пахнет... болотом.

— Потерпи, Любава, — ответила старшая. — Совсем немного осталось. Ты же знаешь, зачем мы здесь.

— Знаю, — голос молодой стал жестче. — Но могли бы и слуг послать.

— Слуги глупы. Им такое не доверишь. Идем.

Я следила за ними, и внутри всё холодело. Они идут к болоту. За черной ягодой. За смертельной отравой.

Зачем?

Зачем кому-то понадобилось собирать яд в самую страшную пору?

Мокрец ткнулся носом мне в бок, застрекотал тихонько, вопросительно.

— Не знаю, — прошептала я. — Но это не к добру.

Жулик спланировал мне на плечо, клюнул в ухо — легонько, чтобы привлечь внимание. Мол, не стой, иди за ними.

Я помедлила. Мой лес. Мое болото. Мои ягоды — в смысле, опасность, за которую я отвечаю, потому что никто другой здесь не разбирается.

Если эти дуры наберут черной волчьей ягоды и... и что? Продадут? Используют? Кому нужен такой яд?

— Ладно, — прошептала я, пригибаясь ниже. — Пойдем. Но тихо. Чтобы не услышали.

Мокрец радостно фыркнул. Жулик взлетел с плеча и пошел вверх, высматривая путь.

Мы двинулись следом.

Я знала эти тропы как свои пять пальцев. Каждый куст, каждую кочку, каждое болотце, где можно утонуть по колено. Женщины шли прямо, не сворачивая, — видимо, им кто-то указал дорогу. Но они не знали главного: ночью Черные Топи меняются. Тропы текут, болота дышат, коряги переступают с места на место.

Мы шли за ними, держась в тени. Мокрец бесшумно семенил рядом, его лохматая шубка сливалась с землей. Я ступала мягко, как кошка, прислушиваясь к каждому звуку.

Женщины вышли на поляну у Козьего болота и остановились.

— Вот они, — сказала старшая, указывая на кусты.

Черные ветви, усыпанные синими ягодами, змеились у самой воды. В лунном свете они казались живыми — шевелились, тянулись к людям, будто приглашали. Красивые. Опасные.

— Смотри, Любава, — старшая достала из-за пазухи маленькую серебряную ложку. — Не трогай руками. Только этой ложкой. И клади в этот мешочек. Поняла? Ни в коем случае не касайся.

— Поняла, — буркнула молодая, но взяла ложку неохотно. Подошла к кусту, поморщилась. — Какие мерзкие…

Я смотрела на них, и внутри росло нехорошее предчувствие.

Мокрец дернул меня за подол, застрекотал тихонько. Спрашивал: что делать?

А что я могла сделать? Выскочить, закричать, прогнать? Они испугаются, убегут — и придут снова. Или пошлют кого-то другого. А может, они не одни, и я только привлеку внимание.

Но оставить их собирать смертельную отраву — тоже нельзя.

— Посмотрим, — прошептала я Мокрецу. — Проследим, куда пойдут дальше. Узнаем, кому это нужно.

И мы затаились в кустах, наблюдая, как женщины собирают черные ягоды в серебряном свете полной луны.

Что-то здесь было не так. Совсем не так.

Глава 4

Я затаилась в кустах, как мышь под веником, и смотрела, как женщины уходят с поляны. Старшая несла корзину, прикрытую темной тканью, молодая брезгливо отряхивала юбку и что-то ворчала.

Они двигались быстро, уверенно — знали, куда идут. Не как заблудшие путницы, а как те, кто уже проделывал этот путь.

Мы двинулись за ними.

Мокрец семенил впереди, припадая к земле, раздувая ноздри. Жулик летел высоко, над кронами, чтобы не выдать себя шумом крыльев. Я ступала бесшумно, прячась за стволами, чувствуя лес каждой клеточкой. Ночь стояла темная, луна то выходила из-за туч, то снова пряталась, и в эти мгновения я становилась почти невидимой.

Женщины вышли к опушке. Я замерла у последних деревьев, вжавшись в ствол старой сосны.

Дальше была открытая поляна. А за ней — усадьба. Та самая. Усадьба Радомира.

Я смотрела, как они пересекают поляну, как подходят к калитке, как молодая толкает ее без стука, как будто имеет на это право. Как они исчезают за забором, и через мгновение в одном из окон зажигается свет.

Я стояла, не в силах пошевелиться.