Алиса Перова – Неистовые. Из огня да в полымя (страница 37)
— Я тоже. П-поэтому и говорю, что у нас с тобой с-совсем не они.
— Н-да? А у нас с тобой… что? — и, обхватив меня своими огромными ручищами, Генка перекатывается на спину.
Теперь я сверху, и, хотя по-прежнему в плену обнимающих меня рук, дышится теперь намного легче.
— Может, у нас… — я задумываюсь лишь на секунды, и с меня мгновенно слетает игривость. — Может, г-горький мёд?
— А горький-то почему? — невсамделишно расстраивается Генка. — Это типа мы с тобой неправильные пчёлы? Или это я неправильный?
Я хочу сказать, что лучше и правильнее, чем он, и быть никого не может, но Генка, не дожидаясь ответа, снова подминает меня под себя и увлекает в долгий тягучий поцелуй. Но даже он не способен перебить привкус горечи. Мне хочется потеряться, раствориться в этих объятиях, но забыться никак не получается — я помню, что вместе нам осталось всего ничего. А потом Генка снова улетит, а я…
Я хочу вцепиться в него всеми конечности, оплести его собой и больше никуда не отпускать. Хочу сказать, как сильно я люблю его — кричать хочу об этом!..
— Стефания, ты не со мной? — Генка слегка отстраняется и заглядывает мне в глаза. — Ух, глазищи! Просто колдовской омут для пропащего грешника. Итак, моя маленькая колдунья что-то имеет мне сказать?
— Да… я хочу… — и осекаюсь. Слишком многого я хочу.
— Смелее, Стефания. Ты хочешь…
«Пожалуйста, останься со мной!» — хочу сказать я и чувствую, как близко подступают слёзы.
И улыбаюсь так широко, что больно скулам. А обняв его, прячу лицо, и шепчу:
— Пить х-хочу очень.
Наверное, это не очень честно, но я интуитивно чувствую, что так будет правильно — не хныкать, не грустить, не сомневаться.
И я не сомневаюсь больше, и очертя голову бросаюсь в любовь, чтобы успеть — взять, что смогу, и отдать всё, что у меня есть. И отдаюсь с такой неистовой страстью, будто это последняя возможность быть счастливой.
Мы дурачимся, как дети… вместе принимаем душ, готовим ужин, кормим друг друга и целуемся сладкими и липкими от вишнёвого ликёра губами. И занимаемся любовью — остро и отчаянно… неторопливо и чувственно — взахлёб! Мне ещё больно, но это такая мелочь в сравнении с тем, что я чувствую, когда мы настолько близки.
И в сравнении с неумолимо приближающейся разлукой.
***
Ночь. Дорога. Снегопад…
Огромными белыми хлопьями снег врезается в лобовое стекло и, налипая на «дворники», кристаллизуется, образуя острые неровные льдинки. Так же, как у меня на душе.
Я не понимаю, что случилось с Генкой — всё время он был такой бесшабашно весёлый, но как только мы погрузились в машину и отъехали от его дома, его словно выключили. Он провалился в себя и теперь молча ведёт машину и смотрит на дорогу. А я смотрю на него, такого непривычно тихого, и мне кажется, что это всё… всё закончилось… и не нахожу слов, чтобы разрушить эту тягостную тишину.
Утреннее недомогание, которое волшебным образом отступило рядом с Генкой, теперь вернулось с удвоенной силой — в горле запершило и, кажется, даже температура поднялась. Или это от нервов? Я снова и снова прокручиваю в памяти сегодняшний день и не понимаю, в какой момент всё сломалось.
Или так и должно быть? Сколько у Генки было до меня этих девочек-однодневок? Наташка говорила — не счесть. Возможно, и с ними всё было так же — цветы, вишнёвый ликёр… и надувной матрас. От этих мыслей дрожь пробегает по нервам, а кожа начинает гореть. Я больше не могу выносить это молчание!
— Гена, а к-как же твоя ма-машина? Она ведь осталась в-в-в…
Генка бросает на меня быстрый взгляд и, резко свернув к тротуару, тормозит. Разворачивается ко мне, отстёгивает ремень безопасности и, отъехав на сиденье назад, затягивает меня, совершенно опешившую, к себе на колени. Я даже и не думаю сопротивляться — сама сюда хочу.
— Машину завтра Андрюха ко мне домой пригонит, — говорит он и, обхватив моё лицо ладонями, скользит губами по моему лицу, трётся щетиной, целует почти невесомо в губы, в глаза, в нос… и шепчет: — Маленькая моя, я дурею от твоего запаха. Пожалуйста, обещай мне, что будешь носить тёплые штанишки.
Что… какие штанишки? Совсем дурачок, что ли? У меня сердце, как кровавая бахрома, а он… штанишки.
— А ты почему такая горячая, Стефания? Заболела? — Генка ощупывает губами мои виски, лоб. — Слушай, похоже, у тебя температура. Твою ж… почему я раньше не заметил? Простыла вчера всё-таки, да? Ты чего молчишь-то, ты как себя чувствуешь?
— Очень… очень х-хорошо, — я улыбаюсь и стискиваю руками его шею.
— Ты что — плачешь? Эй, что случилось, малышка?
— Н-не знаю… это от радости.
Генка тяжело вздыхает, крепко прижимает меня к себе и шепчет в шею:
— Прости, мой Ангел, я идиот.
Я согласно киваю, и мы долго сидим, обнявшись, и молчим каждый о своём. Или об одном и том же — о нашем. Это грустно, но в Генкиных объятиях уже не так больно. Как если бы впереди, за недолгой разлукой, наши пути сплелись навсегда. В его руках так легко в это верить.
— Спасибо, моя нежная девочка, — хрипит темнота голосом Генки.
— За доверие? — спрашиваю, наверное, через час.
— И за это тоже. И за то, что ты здесь… со мной. Ты вернёшься в мой дом?
— А ты х-хочешь?
— Очень. Я хочу, чтобы ты полюбила этот дом.
— Я уже люблю его.
— И я…
Глава 34 Стефания
Стоя у ворот, я провожаю взглядом такси, которое увозит от меня Генку, и едва сдерживаюсь, чтобы снова не расплакаться. Через несколько часов у него самолёт, но Генка не хочет, чтобы я приехала его проводить. Говорит: «Долгие проводы — лишние слёзы». Несколько лишних слезинок всё же срываются с глаз и обжигают щёки.
Так, ну хватит! В конце концов, все живы, да и перспективы на горизонте отличные. А главное, что мы с Генкой оба влюблены… в его дом. А всё, что между строк, я до поры спрячу в кармашек у самого сердца.
В прихожей я тихонько раздеваюсь и точно знаю, кто сейчас грозно топает ко мне.
— А скажи-ка, моя дорогая, во сколько невинная дева должна возвращаться домой? — с нарочитым негодованием шипит Сашка и обвиняюще тычет в меня пальцем.
— П-понятия не имею, — я передёргиваю плечами и наклоняюсь, чтобы снять сапожки.
— Да куда уж тебе-то! Так я и знала. Всё-таки чьё-то нетерпеливое достоинство искоренило твой маленький недостаток? Да-а?
— Да, мамочка. П-прости, я обещаю, что этого больше не п-повторится
— Очень смешно! — фыркает Сашка. — И как… что теперь?
— А теперь, как настоящий м-мужчина, он обязан вернуться в Париж.
Сунув ноги в тапочки, я с гордым видом поворачиваюсь к сестре и… испуганно округляю глаза.
— Ой! — я разглядываю припухшую и посиневшую Сашкину скулу. Даже конопушки за синяком потерялись. — Саш, что с-случилось? Кто тебя так?
— Догадайся! — рявкает она и, не дожидаясь моих вариантов, поясняет: — Это я у одной мелкой поганки попыталась забрать барабан. У меня целый час искры из глаз сыпались. Мало того, что эти сопливые артистки мне сегодня весь мозг разгромили, так ещё и это. Вот как я с такой рожей завтра на работу пойду? Так, ладно, проехали. Давай, рассказывай!
Делиться впечатлениями и новостями нет ни сил, ни желания, а ещё я вдруг вспоминаю про маму. От неё ведь был пропущенный вызов, а я ей даже не перезвонила.
— Саш, а как мама? — я понижаю голос до шёпота.
— Можешь не шептать, она ещё в обед свинтила, как только я её попросила присмотреть пару часиков за нашим вокально-инструментальным дуэтом. Прикинь, у неё тут же нашлись срочные дела. Рванула так, что пятки сверкали.
— А ты серьёзно хотела оставить девочек с ней?
— Я что, больная совсем? — Сашка постучала себя по лбу и, сморщившись, пощупала подбитую скулу. — Хотя следовало бы. Они бы бабке махом проредили улыбку. Ой, да хрен с ней. Что там с Генычем-то? А, нет, сначала расскажи, что тебе француженка предложила.
А я, вконец обессиленная, прислонилась к стене и умоляюще посмотрела на сестру из-под отяжелевших век.
— Сань, а давай не сегодня, я так устала.
— Ну ещё бы! — ехидно прокомментировала Сашка, но тут же нахмурилась и приложила ладонь к моему лбу. — Ох, твою ж Настю! Да у тебя температура — сорок три! Доблудилась, деточка! Вот она, палка о двух концах!
Сашка так и не оставила меня в покое. Сперва она взялась меня усиленно лечить, а потом закутала в одеяло и присоседилась рядышком со своим планшетом и с горящими от любопытства глазами.