Алиса Миро – Любовь ручной лепки (страница 2)
– Беги, золушка, – улыбнулась Кристина, снова уткнувшись в телефон. – Скинь мне потом ссылку на то, что выберешь к празднику!
Аня кивнула, подхватила поднос и пошла к конвейеру с грязной посудой. Наблюдать за ними и быть в одной компании ей нравилось. Они напоминали экзотических птиц – красивые, щебечущие, яркие. Рассматривать их, конечно, интересно, но быть одной из них – утомительно.
Она вышла из шумной столовой в прохладный коридор. До рабочего места оставалось три минуты ходьбы. Аня поправила лямку рюкзака, поглубже спрятала руки в рукава свитера и улыбнулась своим мыслям. Жизнь пока не подкидывала новых сюрпризов, с глиной вроде бы утряслось, на обеде давали любимую запеченную курицу. Сейчас она вернется за свой стол, наденет наушники, включит плейлист и спокойно доживет до восемнадцати ноль-ноль.
Аня вернулась на своё место. В оупен-спейсе стояла сонная тишина: половина сотрудников еще допивала кофе на кухне, а вторая лениво двигала мышками, имитируя бурную деятельность. Максима нигде не было видно, и Аня с облегчением юркнула в свое кресло-укрытие за монитором.
Она открыла нижний ящик стола – свою маленькую кладовую. Там, среди текстовыделителей и стикеров, лежал «НЗ» – неприкосновенный запас. Плитка молочного шоколада с фундуком и большое зеленое яблоко, принесенное из дома.
Аня отломила дольку шоколада. Фольга тихо и уютно зашуршала – звук, обещающий мгновенное счастье. Она положила кусочек на язык, позволяя ему медленно таять, и откусила яблоко. Сочетание приторно-сладкого и кисло-хрустящего было идеальным. Взгляд расфокусировался, уплывая куда-то поверх монитора, в серое небо за окном. В торговом центре на первом этаже уже монтировали гигантскую елку. По радио крутили новогодние хиты, хотя на улице была слякоть. Скоро Новый год.
«Интересно, есть ли дедлайн у Деда Мороза? Или он тоже сидит сейчас в Лапландии, обложенный таблицами со списком послушных детей, и пьет остывший какао?»
Аня грустно усмехнулась. В детстве всё как-то само собой складывалось в понятную картинку. Хочешь куклу – пишешь письмо. Хочешь коньки – обещаешь хорошо кушать кашу. А что просить сейчас? Коллеги просят новые айфоны, путевки на Мальдивы или, как Кристина, «мужчину, который отличает нюд от бежевого».
Аня закрыла глаза.
«Дорогой Дедушка Мороз. Я не знаю, чего хочу. Точнее, знаю, но это как-то глупо звучит. Я хочу проснуться утром и захотеть встать с кровати. Я хочу, чтобы дни перестали быть похожими на ксерокопии. Я хочу…»
Она запнулась.
«Я хочу, чтобы кто-то посмотрел на меня и увидел не "менеджера Анну", а просто Аню. И чтобы этому кому-то понравилась моя дурацкая шапка с помпоном».
Мимо пронесся легкий ветерок – кто-то быстро прошел по проходу. На край стола, прямо рядом с клавиатурой, бесшумно легла маленькая открытка.
Аня вздрогнула и открыла глаза. Увидела удаляющуюся спину Кати, дизайнера из соседнего отдела. Катя, не оборачиваясь, махнула рукой в знак приветствия и скрылась за поворотом.
Аня взяла открытку. Самодельная распечатка на плотной бумаге. На картинке сидел толстый, насупленный рыжий кот, закутанный в одеяло по самые уши. Из одеяла торчал только нос и одна лапа с чашкой кофе. Подпись гласила: «Не трогайте меня. Я в домике. И я кусь».
Аня фыркнула. Смешок вырвался неожиданно громко в тишине офиса. Это было так мило и так… про неё. Катя почти никогда с ней не разговаривала, но, видимо, чувствовала родственную душу. Теплая волна благодарности затопила грудь. Аня аккуратно прислонила открытку к монитору, рядом с календарем. Кот смотрел на неё с пониманием.
«Ладно, Дед Мороз, – подумала Аня, доедая шоколадку. – Считай, что аванс я получила. Открытка с котом – это хороший знак. Может, и остальное сбудется?»
Она потянулась, чувствуя себя немного счастливее, и разблокировала компьютер. До конца рабочего дня оставалось четыре часа.
Выход из бизнес-центра всегда напоминал разгерметизацию. Теплый, кондиционированный воздух офиса остался за спиной, а улица встретила сырым ветром, который тут же забрался под шарф. Аня натянула шапку с помпоном почти на глаза, воткнула наушники и поспешила к метро. Певица пела про стрелы, бахнувшие в сердце. Музыка пульсировала в висках, создавая хрупкий купол защиты от реальности.
«Мне бы стать, мне бы стать… сильной и смелой…»
– Тебе бы стать, Анечка, хотя бы просто заметной, – промелькнула в голове мысль. – А то на тебя даже автоматические двери не всегда реагируют.
В вагоне было тесно, как в банке со шпротами, если бы шпроты носили пуховики и ненавидели друг друга. Аню привычно оттеснили к дверям. Чей-то рюкзак уперся в ребра, чья-то мокрая шапка щекотала нос. Аня прижалась лбом к холодному стеклу.
За окном проносилась чернота. Кабели на стенах туннеля извивались, как черные змеи.
«…В сердце бахнули стрелы, я хочу, чтобы они мимо летели…» – надрывалась певица в ушах.
– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…
– Нарния, – беззвучно прошептала Аня губами в стекло. – Ну пожалуйста. Пусть следующая станция – Нарния. Или Хогвартс. Или хотя бы необитаемый остров с вай-фаем.
Но механический голос безжалостно припечатал:
– …«Киевская».
Вагон дернулся. Толпа качнулась единым организмом, вдавливая её в двери еще сильнее. Аня почувствовала себя кусочком дешевого пластилина, который размазали по стеклу. Серая, бесформенная масса. Лепи, что хочешь. Хочешь – идеального менеджера, хочешь – коврик для ног. Она глубоко вздохнула, поправила наушник и сделала музыку громче.
По дороге домой она выполняла один неизменный ритуал. У выхода из подземки работала любимая маленькая пекарня «Булочка». Там всегда пахло ванилью и свежим хлебом – так сильно, что этот запах перебивал даже выхлопные газы проспекта.
Аня толкнула тяжелую дверь. Звякнул колокольчик.
– Добрый вечер! Вам как обычно? – продавщица в накрахмаленном фартуке узнала её. Аня была здесь «постоянником» из категории «девушка, которая берет одну булку и грустно улыбается».
– Добрый, – Аня кивнула, стягивая варежку. – Да, пожалуйста. Улитку с корицей. И… давайте еще слойку с кленовым сиропом.
«Гулять так гулять. В конце концов, я сегодня героически спасла плоттер от голодной смерти».
Она прижала тёплый бумажный пакет к груди, словно грелку. Возникло ощущение, что она – добытчик, а это – маленький трофей за прожитый день.
Дом встретил мигающей лампочкой у подъезда. Обычная панельная многоэтажка на окраине, один из сотен «человейников», светящихся желтыми квадратами окон. Аня набрала код домофона. Пилик-пилик. Лифт она не любила, но подниматься пешком на двенадцатый этаж сил не оставалось. Кабина пахла чем-то техническим и чужими дешевыми сигаретами. Аня нажала кнопку с цифрой 12. Лифт дернулся и пополз вверх, гудя и вибрируя. В зеркале она увидела своё отражение: бледная, нос красный от холода, шапка съехала набок.
«Красотка. Мечта поэта. Если поэт пишет депрессивные стихи о городской тоске».
Она вышла на лестничную площадку, привычно перешагнула через рекламные листовки, валявшиеся на полу, и вставила ключ в замок. Два оборота. Щелчок. Дверь открылась в темноту.
– Привет, – тихо сказала Аня в пустоту.
Никто не ответил.
Тишина в квартире была плотной, но не враждебной. Это была «своя» тишина. Пахло пылью (совсем чуть-чуть) и духами. Первым делом – скинуть тяжёлые ботинки. Вторым – снять «офисную броню» (джинсы и свитер) и надеть любимую, растянутую до колен футболку с принтом какого-то мультяшного медведя и тёплые вязаные носки.
Аня не стала включать верхний свет. Хватало уличных фонарей и гирлянды-росы, которую она повесила на карниз еще в октябре и не выключала. Она заварила чай – чёрный, с бергамотом и молоком, налила в огромную кружку. Положила улитку с корицей на блюдце. И забралась на подоконник.
Это было любимое место в квартире. Широкое, заваленное подушками лежбище. С двенадцатого этажа город красиво светился. Грязи и слякоти не видно, только бесконечные реки фар и красные точки стоп-сигналов, сливающиеся в одну живую артерию.
Она откусила кусок булки. Сладкая глазурь липла к пальцам. Вкус корицы мгновенно, как машина времени, перенёс в прошлое. Она вспомнила кухню в старой бабушкиной квартире. Ей было лет пять или шесть. Бабушка пекла пироги по выходным. Ане давали маленький кусочек теста – «для творчества». Она вспомнила свои руки, маленькие, перепачканные мукой. Она тогда не пыталась слепить пирожок, как бабушка.
Она лепила… что? Кажется, зайцев. Кривых, ушастых зайцев с глазами из изюма. Тесто было тёплым, живым, оно дышало под пальцами.
– Смотри, бабуль, это заячья семья! – звенел её голос в памяти.
– Ох, скульптор ты мой, – смеялась бабушка. – Только уши у них отвалятся в духовке, Анюта. Надо плотнее лепить.
Аня улыбнулась темноте, слизывая глазурь с пальца. Зайцы тогда действительно сгорели, а уши отвалились. Она плакала, а бабушка кормила её утешительным пирожком с капустой.
«Странно, – подумала Аня, глядя на мокрое стекло. – Я сто лет ничего не лепила. Почему вспомнила это именно сегодня? Из-за того дурацкого артикула?»
Она доела улитку. Сладость немного притупила чувство одиночества, но не убрала его совсем. Завтра снова на работу. Снова таблицы. Снова разговоры о сумках. Аня прислонилась лбом к холодному стеклу. Где-то там, внизу, люди спешили по делам, встречались, целовались, ссорились. Жили.