Алиса Майорова – Багровый цвет величия (страница 12)
«Сегодня ты была особенно прекрасна, – писал Несчастный Поэт с нового профиля. – Красная помада на тебе как кровь, которую я хочу пустить».
Первым желанием Виолетты было позвонить Лизе или Марку, рассказать про угрозы и попросить переночевать в ее квартире. Но если она сейчас побеспокоит друзей в такой поздний час, то до конца жизни будет чувствовать себя последней тварью. Ви смотрела на сообщение и гадала, что же имел в виду этот сбрендивший мудак. Если кто-то таким образом прикалывается над ней, то ему сильно не поздоровится. Осталось только вычислить шутника-затейника и поотрывать ему руки, чтобы нечем было печатать всякую чушь.
Дрожащими пальцами девушка нажала на значок его профиля. Он оказался пустым. Ни фотографии, ни какой-либо информации о себе. Совсем как пару недель назад. Тогда ей пришло похожее сообщение, но другого содержания. Не такого… зловещего. Виолетта отключила звук на телефоне и спряталась под одеяло, как делала в детстве, чтобы обмануть монстров. Но поможет ли это сейчас, когда чудовища взяли ее жизнь под контроль? Игорь или Кристина, Костя с ее дня рождения, староста Аня или юмористка Яна, от шуток которой хохотал весь факультет. Кто угодно мог оказаться рогатой тварью, явившейся за искалеченной душой Виолетты.
«Красная помада на тебе как кровь, которую я хочу пустить». Ви стерла ладонью помаду с губ и крепко зажмурилась, повторяя про себя: «Пусть все, чего я боюсь, уйдет. Все плохое исчезнет, как только я открою глаза». Посчитав до десяти, Виолетта их открыла. Одеяло создавало ложное ощущение безопасности, но дышать под ним становилось все труднее. Девушка повторила мантру – теперь уже вслух. Когда Ви почти убедила себя, что в квартире безопасно, экран ее телефона снова включился. Несчастный Поэт прислал новое сообщение.
Сон как рукой сняло.
АКТ VI. МИЛЫЙ ДОМ
Ветер блуждал по обледеневшим, давно покинутым улицам. Тщательно осматривая каждую щель в окнах и дверях, он искал путь в людские владения. Туда, где пряный запах корицы дурманит, навевая воспоминания о безвозвратно ушедшем лете, а глаза уверенно смотрят в будущее.
Во всех квартирах многоэтажек горел свет. Когда люди остались без надежды, они создали искусственное солнце, чтобы не сойти с ума. Дребезжащий и слабый свет не согревал, но к нему тянулось все, что еще не превратилось в прах: цветы на серых клумбах, ползающие по траве жучки и вороны, прыгающие по асфальту в поисках объедков. Люди тоже тянулись к фальшивому свету. Желали уйти от темноты, в которой жили годами, не помня, кто они и чего хотят. Им не оставили альтернативы: надели намордники и бросили в серость, на съедение обыденности и одиночеству. И только суррогатное солнце создавало для них иллюзию счастливой жизни, облегчая убогое существование.
Богдан смотрел, как через дорогу от него все светится и благоухает. Другая часть города наряжалась в весну и расцветала, как ранняя яблоня, на которую слетелись пчелы со всех полей в мире. Его собственный мир разделился надвое, но ни в одной из половин Богдану не нашлось места. Каждый раз, когда ему приходилось смотреть на свое отражение, он видел труп человека в сером смокинге. Каждый его шаг оставлял бесцветный след на дороге, словно у художника не хватило краски, и он решил оставить все в форме эскиза.
Блеклый город был ему знаком. Все эти улицы Богдан обходил не раз на своих двоих, пытаясь сэкономить на маршрутке, а потому мог уверенно пройти любой лабиринт из закоулков и дворов. Ему открывались пути, неизвестные никому, и он чувствовал себя единственным посвященным в тайны великого города.
Богдан по-настоящему любил Петербург, но сейчас он был здесь чужаком. Парень не понимал, где находится, что делает на этих улицах и куда держит путь. Он снова приковал взгляд к окнам многоэтажек, где в такт его сердцебиению пульсировали тысячи холодных солнц.
В один миг небо окрасилось в черный цвет – это художник, намеренно или нечаянно, опрокинул чернильницу на белый холст. Холод усилил наступление. Несколько снежинок упало за шиворот, и Богдан поежился. Он накинул капюшон, засунул руки в карманы – и тут его посетило озарение. К истине приходят разными путями, и только что Богдан нашел свой. Он побрел в сторону института, предпочтя серость весенней красоте.
Привычное здание стояло в непривычном месте – на Дворцовой площади. Эрмитаж превратился в пугающую вереницу одинаковых учебных корпусов, где окна и двери поменялись местами, а стулья и столы из аудиторий висели в стылом воздухе, как громоздкие снежинки.
На входе в институт Богдан почувствовал, что здесь его путь кончается. И правда: едва он об этом подумал, как из открытого окна первого этажа выпрыгнула девушка. Одетая в легкое красное платье и золотые босоножки, она мягко приземлилась на лед и, не удостоив Богдана взглядом, упорхнула вдаль. Девушка излучала свет, как маленькое солнце, но не искусственное, а самое настоящее: теплое, живое и притягательное. И если она – это Солнце, тогда он – Земля, что вертится вокруг нее без возможности покинуть орбиту.
Как и город, девушка была ему знакома. Мороз запечатал красивое, как цветок, имя на губах Богдана и запретил произносить, но парень его помнил. Она убегала от него по длинной улице, все дальше и дальше, оставляя позади разноцветные следы, которые могли бы украсить белое полотно. В своем сером костюме Богдан чувствовал себя назойливой молью. Он шел по следам девушки, потрясенный до глубины души ее светлым, непорочным образом, казавшимся не к месту в лишенном красок городе. А потом Богдан случайно наступил на отпечаток ее ноги и темноволосая дева растворилась в туманной дали.
Вокруг стали появляться люди. Они не выходили из домов, не выпрыгивали из закоулков, а формировались из ничего, объятые серой дымкой, в одинаковых черных костюмах и с одинаковыми безразличными лицами. Безликие люди проходили мимо Богдана и исчезали, стоило ему отвести от них взгляд. Но в то же время продолжали прибывать. Те же самые лица, те же костюмы и бессмысленные выражения лиц. Богдан уже не удивлялся. Один из прохожих задел его плечом, что-то пробормотал и двинулся дальше. Нескончаемый поток людей заполонил всю проезжую часть и оттеснил Богдана к бетонному забору. Они сторонились его, потому что боялись коснуться и заразиться никчемностью.
До конца забора оставалось десять метров. Десять шагов. И тут люди остановились. Богдан тоже. Они повернули на него головы и заговорили. Все одновременно. Одинаковые голоса сливались в неразличимый гул, но по изменившимся лицам Богдан понял, что люди сочувствуют ему. Они говорили без остановки, качали головами и плакали так надрывно, что парень поверил: он – самый несчастный человек на свете.
Пять метров. Богдан решил пробежать их, чтобы покончить с жалостью к себе. Ему она никак не поможет, а только навредит. Быстро перебирая ногами, он несся вперед, и вот, споткнувшись от спешки, достиг края забора. Богдан выругался и заметил бесцветного человека в смокинге, который дерзко пялился на него из отражения витрины местной булочной.
Наконец он завернул за угол.
Люди стояли на дороге неплотным кругом. То тут, то там раздавались горестные вздохи и всхлипы. Богдан протиснулся через незнакомцев и увидел на асфальте кровь. Не серую, как все вокруг, а бордовую.
Нет. Это и был он.
Парень покачнулся от увиденного. В глазах потемнело, но руки сами потянулись к бездыханному телу. Богдан медленно перевернул его. Пустые глазницы вопросительно уставились на него, перекошенный рот улыбался, а высунутый язык болтался из стороны в сторону. Богдана едва не вырвало на и без того измученное тело. Он встал и попятился. Чья-то рука заботливо погладила его по голове, и позади себя парень услышал знакомый женский голос:
– Бедненький ты мой…
Обернувшись, он увидел Любовь Николаевну с черной вуалью на лице. Она прикладывала к закрытому лицу красный шелковый платок и горестно вздыхала. Другие люди как по команде или заранее написанному сценарию повторяли за ней.
Богдан обратился к женщине:
– Вы вызвали «скорую» молодому человеку? Ему нужна помощь… была нужна.
– Это не так, – сказал вышедший из толпы Вова. Его сосед по комнате единственный улыбался, а не горевал вместе со всеми. Вова, обрадованный смертью друга, глядел на его труп на асфальте. – Он отказался от любой помощи и сам себя довел. Добил. Доломал.
– Сам? – оторопел Богдан. – Как сам?
Вова не ответил. Богдан вернулся к телу и осмотрел его более внимательно. Затылок был пробит чем-то тяжелым. Кровь и какая-то желто-серая, вязкая, горячая жидкость сочилась на землю, разъедая ее подобно кислоте. Но от мертвого Богдана исходил странный и приятный аромат ванили, которому живой Богдан не находил объяснения. Этот запах успокаивал. Парень больше не боялся трупа со своим лицом и даже как будто улавливал его последние мысли.
– Не мог же он себя так? – засомневался Богдан.
– Почему? – улыбался Вова.
– Такую рану самому себе не нанесешь. Как ты не понимаешь? Посмотри, ну же!
Но никто не смотрел на тело: ни Вова, ни те, кто его окружал. Все взгляды были направлены на живого Богдана. Вместо слез на их лицах появились неестественные улыбки.