Алиса Лунина – За пять минут до января (страница 9)

После разговора с Юрием он вышел во двор дома. Новогодний снег заметал Бабаево. «Как метет сегодня… Если так пойдет дело, к вечеру занесет все дороги и к нам уже никто не доберется!» — вздохнул Василий Петрович.

Он позвонил внучке в Москву и предупредил, что, если она хочет встречать Новый год в Бабаеве, пусть выезжает прямо сейчас, потому что к вечеру, кажется, намечается настоящая метель.

Олеся ответила, что уже загрузила багажник продуктами и выезжает. «Дед, жди, через пару часов буду! Если, конечно, не застряну где-нибудь в ваших лесах!»

Василий Петрович взглянул на часы — до вечера ему надо было многое успеть.

— Ну что, Полковник, будем ждать гостей? — Дед Василий погладил любимого кота.

Начальник колонии Рыков был сильно озадачен — ему позвонили с самого верха, из Москвы, и огорошили сообщением, что к ним в колонию под Новый год приедут гости — сотрудники зарубежной правозащитной организации.

— А зачем? — изумился Рыков. — Что мы такого натворили?

Высокое московское начальство ответило, что пока ничего, а иностранцы приедут посмотреть, в каких условиях содержатся заключенные, поздравить их с Новым годом и вручить подарки.

— Какие подарки? — Рыков хотел было сказать все, что он думает об этом, не выбирая выражений, но важный московский генерал насмешливо ответил:

— Новогодние!

— А почему выбрали нас? — с тоской спросил Рыков.

— Ну, ты ближе всех к столице, и потом, у тебя образцовая колония, можно сказать, курорт. Кого еще им показывать? — ответило начальство из Москвы. — Кстати, их десять человек. Два англичанина, французы, датчане, а главный у них — финн.

«Незваный гость хуже финна», — ругнулся про себя Рыков и осторожно поинтересовался:

— А нельзя ли обойтись э… без этого? Скажем, в Тамбовскую область их отправить?!

Но наверху его строго одернули:

— Ты что, Рыков?! Разве ты не хочешь, чтобы твоя Родина, твою мать, вступила в Евросоюз?!

Рыков вздрогнул и поспешил заверить, что раз Родина дает приказ — будет сделано, примут хоть финнов, хоть алжирцев в лучшем виде.

— А как их, кстати, принимать прикажете?

— Душевно, Рыков! Нежно! С хлебом-солью и песнями. Чтобы они остались довольны. А ежели чего… Сам понимаешь!

Рыков понимал и поэтому после разговора с Москвой схватился за голову: ну все, весь Новый год насмарку! Теперь придется каких-то финнов принимать… А, чтобы их… Сидели бы по домам и не баламутили людей! Правозащитники! Делать им нечего!

Аркадий Хныкин по прозвищу Философ прислушался к бормотанию Сани Бешеного — тот спал беспокойно, ворочался.

— Сань, ты чего? — Философ потряс Бешеного за плечо.

Саня потянулся во сне и резко вскочил. Увидев Философа, он угрюмо спросил:

— Ну?

— Приснилось что? — улыбнулся Философ.

Саня недовольно повел плечами и промолчал — у него было плохое настроение, потому что действительно приснилось.

— Слышь, Сань, — шепнул Философ, — тема такая — к нам иностранцы едут. Будут колонию инспектировать, с Новым годом нас поздравлять.

— Да ну? — Саня ослепил Философа блеском двух передних золотых зубов. — Беса гонишь?

— Век воли не видать! — побожился Философ. — А ты не заметил, какой шмон устроили? Завтра, тридцатого, эти интуристы будут здесь.

— Интуристы, говоришь? — задумался Саня. — Небось кипеж поднимется?

— А то! — кивнул Философ. — Рыков, говорят, волну гонит — типа, нельзя перед ними опозориться.

— Новогодняя кутерьма, значит? — Саня подмигнул Философу. — Дак это ж подарок нам от Деда Мороза! Короче, такие дела, умник: завтра я отсюда свалю.

— Ты че, Сань? — охнул Философ. — Повяжут!

— И хрен с ним… Мне все равно терять нечего, — отрезал Бешеный. — Слышь, Философ, пойдешь со мной?

Философ почесал голову — в сущности, ему было все равно. За годы, проведенные в тюрьме, он развил в себе стоические качества и ко всему относился с буддийским спокойствием.

— Ну, вообще, в планах не было! — заметил он.

— Что ты хочешь, Философ: свалить со мной или чтобы я порвал тебе пасть? — ласково сказал Бешеный.

— Общество не может освободить себя, не освободив каждого отдельного человека! — высказался Философ после минутного размышления.

— Кто говорит? — заинтересовался Саня.

— Энгельс.

— Значит, валим вместе!

Дом Игоря Андрею понравился. Красивый, двухэтажный, со множеством комнат и огромной гостиной, в которой стоял рояль, принадлежавший жене Игоря — Наталье (Наталья была однокурсницей Андрея по консерватории; именно Андрей и познакомил ее с Игорем).

Особенно Андрею понравилось то, что дом расположен на огромном участке земли и удален от соседних домов. А прямо за домом Игоря простирался большой дремучий лес (и тянулся этот лес, если верить словам хозяина, на много-много километров). Собственно, лес начинался прямо на участке, достаточно было открыть заднюю калитку сада — и ты уже в лесу.

На прощание Игорь посоветовал Андрею непременно прогуляться до бывшей барской усадьбы.

— Что за усадьба? — спросил Андрей.

— Памятник архитектуры! Гордость Бабаева! — многозначительно улыбнулся Игорь.

— Ладно, посмотрим, что там за дворец союзного значения!

Андрей попрощался с другом и отправился осматривать окрестности.

Поселок оказался небольшим и безлюдным. Гуляя по нему целых два часа, Андрей так никого и не встретил. Именно о таком уединении он давно мечтал. Кроме всего прочего, ему было приятно сознавать, что его здесь наверняка никто не знает и он может чувствовать себя свободно. В последнее время в Москве Андрей стал ощущать гнет популярности — роман с Лизой прибавил ему ненужной, утомительной славы, и если прежде он, скажем, мог спуститься к газетному киоску в старых джинсах и майке, не переживая по поводу пятидневной щетины, то теперь это было невозможно — его сразу могли узнать, а потом слушай всякие глупости: Савицкий запил. Ох, не повезло же его подружке Барышевой. Кстати, что она вообще в нем нашла? Ни кожи ни рожи, и песни у него дурацкие! Любой выход в свет с Лизой был пиар-поводом, то есть поводом для пересудов и сплетен, на них смотрели, их обсуждали, и Андрею, человеку совершенно не публичному, это не нравилось.

А здесь, в этом забытом богом поселке, он мог быть самим собой и не бояться любопытных взглядов.

Кстати, Игорь не обманул — в Бабаеве действительно была какая-то благословенная тишина. Где-то в мире в космос летели ракеты, большой город бурлил, готовясь к шумным праздникам, а здесь было поразительно тихо. И эта тишина была прекраснее любой музыки.

Воздух звенел… Деревья стояли, приукрашенные инеем, словно бы киношные декорации к какой-нибудь волшебной сказке. А снег искрился и, в отличие от городского, был очень чистым.

Андрей вспомнил, как в Японии, где он был месяц назад на фестивале, японские коллеги повели его в Музей снега и льда, созданный исследователем снежинок профессором университета Накая. В трех зданиях профессор собрал снежинки, изученные им за долгие годы работы. Андрей ничего подобного прежде не видел — музей походил на дом Снежной королевы: ледяные украшения, коридоры из осколков айсберга, шестигранные лестницы! Тогда же, в Японии, Андрей узнал, что другой японец, доктор Масару, исследуя водные кристаллы, пришел к выводу, что вода обладает памятью и запоминает информацию из окружающей среды. Доктор Масару утверждал, что вода, которой «давали послушать» классическую музыку и говорили «спасибо», при замораживании превращалась в снежную звезду самого красивого вида. А вот вода, рядом с которой играл тяжелый рок или при которой ругались, почти не кристаллизировалась, при замораживании получались лишь осколки.

А еще Андрею рассказали, что в японской культуре есть понятие «юкими» — «любование снегом». У японцев даже существует такой праздник. А кое-где в японских садах можно увидеть необычный фонарь для любования снегом — «Юкими-торо» и разглядеть на его крыше миллионы крохотных снежинок.

И вот сейчас, стоя посреди леса, Андрей любовался снегом (японец бы сказал — совершал обряд любования снегом).

…Вернувшись в дом, Андрей первым делом обустроил наблюдательный пункт — установил телескоп на втором этаже в мансарде с балконом. Теперь он точно ничего не пропустит, и лучшим новогодним подарком для него станет звездное небо.

В гостиной он подошел к роялю и коснулся клавиш. Рояль отозвался… Андрей снова и снова проигрывал финал «Рождественской», пока наконец не почувствовал себя совершенно обессиленным. Нет, никуда не годится… Разве это гимн благодарности, любви, жизни? Разве такой он задумывал симфонию?! А впрочем, чему удивляться? Когда в нем самом нет ни любви, ни жизни… Он настолько опустошен, что последние два месяца вообще не может писать. Он работает с оркестром, дает концерты (и то скорее по инерции, отрабатывая на автомате, без особенного настроения), но чтобы писать, нужно особое вдохновенное состояние, а его фея вдохновения покинула его, а без нее ничего не получается…

Он слишком устал — его продюсер просил писать музыку, которая могла бы вписываться в соответствующий формат (Андрей называл это: «Чтобы и для цирка не было тонко!» — и зачастую ему приходилось идти на компромиссы, подгонять свои сочинения под прокрустово ложе шоу-бизнеса); менеджер настаивал на участии в светских мероприятиях (да еще Лиза требовала посещать с ней светские тусовки), и эти фестивали и фуршеты его совершенно вымотали, а самая главная усталость, наверное, была вызвана чувством обиды, засевшей в нем болезненной занозой, — он до сих пор не понимал, почему у них с Катей все так получилось…