Алиса Клима – Вера (страница 56)
Кузьмич вскинул взгляд на людей, сидевших перед ним. Они ели и пили с невозмутимым видом. Полковник кивнул Кузьмичу и пригласил его к столу выпить и закусить.
– Ты ешь, ешь, завтра сил много надо будет. Отстреляем шваль, и нам еще дальше ехать. Сам товарищ Ежов руководит операцией. Летом про вас забыли – вы тут в глуши. Так что нагнать надо квоты по области.
Кузьмич видел, как пот проступал на лбу полковника от усилий, которые тот прилагал, пережевывая пищу, и чувствовал, как на его старом лбу тоже проступил холодный пот, только от понимания настигшей их беды.
– Ты знаешь, что товарищ Сталин сказал?
Кузьмич молчал, комкая шапку, плечи его были опущены.
– Товарищ Сталин… ну-ка подай-ка селедочки, больно хороша. Да, товарищ Сталин сказал, – он откинулся на спинку стула, – что врагов народа надо выкорчевывать, как сорняки.
– Выполним на высшем уровне, – заискивающе сказал Грязлов, но полковник даже не посмотрел на него.
Кузьмич вышел из избы, утирая старческие слезы. Он не умом своим, а сердцем знал, что завтра будет великое горе. Он понимал, что значило слово «квота». Там должно было выполниться количество. Он, служивший при царе и вставший на сторону революции, никогда не видал и не слыхал, будучи на войне – и на Первой мировой, и на Гражданской, – чтобы народ просто убивали на основании плана – без суда, без вины, глупо и жестоко, как скот на мясозаготовке.
Кузьмич был так огорчен, что бросил телегу недалеко от дома майора и только распряг ее, чтобы отвести Шельму в денник. Лошадь устала и должна была поесть. Делал это Кузьмич машинально, потому что все думал, что о лошадях тут пеклись больше, чем о народе…
После ужина комиссия взялась за работу. Они просматривали дела заключенных, а Грязлов консультировал. Главным образом отсеивали тех, у кого был приговор свыше пяти лет, кто не мог работать и кто не нравился Грязлову. Однако вскоре стало ясно, что квота так не набиралась. Принялись рассматривать списки повторно. К утру определились, кого казнят оптом.
В бараках заключенные уже знали о цели приезда комиссии, и там поднялась страшная паника. Ночью ни в одном бараке не спали. Многие кричали и стучали через стены и ворота бараков, требовали Ларионова. Паника дошла до истерии. К трем часам утра десять заключенных покончили жизнь самоубийством, трое лишились рассудка, несколько урок были убиты своими же неизвестно за что. В мужских бараках сразу начались драки и мародерство.
Полька рыдала и проклинала себя за то, что выпросила полотенца у Марфы; Инесса Павловна, уверенная в том, что ее расстреляют, писала огрызком карандаша письмо Леве, которое, она знала, потом найдут и передадут заключенные. Лариса Ломакина была спокойна, а Рябова не могла встать с постели, ее мучил кашель. Она так устала от болезни, что впервые не боялась умереть. Ей было безразлично.
Ирина с ужасом смотрела на хаос, воцарившийся в бараке. Она чувствовала страх перед неизвестностью и смертью. Никогда она не знала, что значит бояться умереть. И теперь она боялась умереть.
Она не могла понять, почему не было Ларионова. Он ничего не знал, иначе не поехал бы в Новосибирск. Или знал и уехал, чтобы обелить себя?
Она закрыла лицо руками от мыслей о смерти и о нем. Она долго размышляла, потом взяла клочок бумаги и, как Инесса Павловна, стала быстро что-то писать. Записка предназначалась Ларионову на случай, если ее расстреляют. Она была короткая и говорила: «
Руки Ирины слегка дрожали, она старалась сдерживать страх. Неминуемость гибели теперь была так близка, что Ирина убеждала себя, что единственное, что она могла сейчас сделать правильного, – это не верить в гибель. Она словно сгруппировалась, сжалась до горошинки в ожидании утра.
Она лихорадочно перебирала в голове все возможные ситуации и образы из своего прошлого, которые могли бы помочь ей найти силы, но ничего не помогало. От страха мысли прыгали с события на событие, тысячи несвязанных картин проносились в голове и разлетались осколками сознания по бездне паники разума. Ужас нарастал, и когда она уже была близка к истерии, вдруг что-то внутри ее ослабло, словно натянутые до предела канаты вдруг были кем-то отпущены.
Есть же высшая сила! Ирина почувствовала ком в горле. Есть что-то или кто-то, кто не даст ей погибнуть. Кто-то важнее ее и всей их жизни, мудрее их всех. Разве может она теперь умереть? Она не хотела этого и молила Его о спасении. «Вот! – пронеслось вдруг в ее голове. – Жизнь! Ничего нет важнее жизни! Ничего ценнее жизни! Я слаба, труслива, низменна, проста. Я не могу жертвовать своей жизнью, не могу отдать ее даже за чью-то жизнь. Я не способна на высокие поступки, цена которым моя жизнь! Только жить и жить! Жить и жить! Ничего нет лучше жизни».
К часам четырем утра в бараках вдруг все стало стихать. Трупы людей были вынесены Охрой; обезумевших отвели в ШИЗО. Люди перестали стенать, плакать, говорить, ходить. Каждый занял свое место, кто-то даже уснул, устав от борьбы со страхом и ожидания конца.
В женских бараках было даже тише, чем в мужских. Женщины под утро стали говорить о прошлой жизни; о семьях, о счастье, о мечтах – словно все почувствовали, что в последний миг надо говорить о самом хорошем.
Ирина смотрела на них, понимая, что она их любит: и воровку Клавку, и Варвару-бригадиршу, которая заставляла их работать, как вьючную скотину, и Анисью – всех. Теперь она будет знать о них то, чего никогда не знала, – они были дороги ей.
Верующие женщины молились; молилась и Забута на своем коврике. Она была спокойна, как Сфинкс.
– Ты не боишься? – спросила Полька Забуту, когда та закончила.
– Нет, – просто сказала она. – Аллах милостив. На все Его воля.
Клавка покачала головой.
– Хотела бы я так верить, – сказала она искренне.
– Вера нас всех спасет, – говорила мать Вероника, проходившая мимо с лицом мученицы Катерины перед самопожертвованием на колесе. – Вера.
Ирина проводила ее взглядом с тоскою. В чем была ее вера? Она верила в Бога, и только сейчас она стала понимать, что означала вера – безотчетное доверие высшей силе, знающей, умной, доброй. Но Ирина с грустью подумала, что человек идет к Богу лишь с просьбой или от страха потерь. Когда не у кого больше ни искать защиты, ни просить о помощи. Как беспредельно узка была это дорожка к Нему…
Варвара-бригадирша расчесывала гребнем волосы и кивнула девчатам:
– Не дрейфить! Нас голыми руками не возьмешь. Мне еще внуков растить.
Ирина подошла к вагонке Клавки.
– Клава, – сказала она тихо, – нас хотят убить. Мы не можем так просто позволить им это сделать. Мы должны объединиться. Их меньше нас. Я уверена, мужчины сейчас обсуждают то же самое. Они не станут стрелять во всех подряд. Я хочу бежать.
Клавка села на вагонке, ошарашенная поначалу словами Ирины.
– Шансов мало, но это лучше, чем покорно подставлять лоб под пулю, – закончила Ирина.
Клавка закурила махорку и помолчала.
– Дело ведь толкуешь. Хорошо, я организую наших, ты – своих. В случае чего, бежим с мужиками малыми группами.
– Я знаю, куда идти, там помогут, – сказала спокойно Ирина.
До восьми утра в бараках была уже достигнута определенная договоренность по действиям против карателей. Люди организовались. Связанные страхом и одной надеждой – уцелеть и получить свободу, – они молча сплотились, без лозунгов, пышных фраз, суеты. Все было решено.
Прочитать дополнительную информацию
Количество побегов по мере становления системы ГУЛАГа из года в год снижалось, но все же было весьма впечатляющим – в среднем десять процентов от всего контингента в год[29], учитывая строгость наказаний за побег, вплоть до расстрела. С 1934 по 1937 год из ИТЛ и колоний ГУЛАГа бежали 267 560 человек, из которых вернули – 164 091[30].
Этим утром никто не вызывал на перекличку, не позвали и на развод. Ирина чувствовала, что
Человек сто стрелков держали плац в плотном каре, за ними еще охранники с рвущимися вперед собаками. Строили по восемь рядов по пятьдесят человек в шеренге; мужчины и женщины стояли по отдельности. Появилась комиссия с Грязловым. Они долго перебирали списки, о чем-то совещались, потом майор взял списки и вдруг начал перекличку. Они очевидно тянули время. Инесса Павловна и Лариса Ломакина держали под руки Баронессу. Но перекличка обещала быть долгой. Им пришлось усадить Баронессу на снег. Так как стояли они не в первом ряду, они надеялись, что этого не заметят.
– Они ждут Ларионова, – тихо сказала Инесса Павловна. – Все, видимо, уже решено, но они не могут начать без него. По́шло и гадко.
Ирина смотрела под ноги. Какой смысл был теперь думать о том, что могло бы быть? Знал он или нет? Это теперь не имело значения. Смерть стирала все. Даже ее память и знания не нужны теперь. Как просто. Но именно эта ясность придавала ей теперь сил. Она собралась и была готова к борьбе. Надо только бороться до последнего, до самого последнего, неся голову в руках[31].