Алиса Клима – Вера (страница 54)

Прочитать дополнительную информацию

В материальном смысле в лагерях дела тоже обстояли по-разному. Экономика лагерей была достаточно сложной и путаной, в том числе по причине необходимости оставлять лазейки для лавирования и маневренности руководства. Средняя норма хлеба была четыреста граммов в день – вдвое меньше, чем год назад, а перевыполнявшие нормы могли рассчитывать не более чем на дополнительные двести граммов в день.

Переполненные лагеря становились причиной болезней. Дизентерия уносила жизни сотен и тысяч людей, заключенные повально страдали пеллагрой из-за систематического недоедания или однообразного питания. Бичом были вши, клопы и куриная слепота.

Несмотря на то, что в большинстве лагерей заключенные не могли свободно передвигаться по лагерю после отбоя, по ночам происходили случаи убийства и насилия над женщинами и над мужчинами. Ларионов допускал много послаблений для «своих зэков», но он строго ограничил количество расконвоированных лагерников, то есть тех, кто мог без специального разрешения или конвоя передвигаться по всей территории лагеря или тем более выходить за его пределы. Среди таких оказались Пруст, Марта, Сашка, Валька Комарова и еще несколько заключенных. В основном – женщины. Ларионов знал, что мужчины были менее законопослушными и более склонными к хулиганству и насилию, поэтому в его обслуге и среди расконвоированных трудилось больше женщин.

Запирать заключенных снаружи запрещалось из соображений безопасности – барак мог загореться и люди при запертых дверях и воротах могли погибнуть в считаные минуты. Дневальные обязаны были обеспечить порядок в бараках и следить за тем, чтобы ночью заключенные бараки не покидали. Патрульные делали обход зоны, а дозорные следили за контуром забора. Кроме того, на зоне были «деловые» собаки, которых иногда выпускали на ночь для устрашения зэков, особенно в теплое время года, когда была бо́льшая вероятность нарушений и побегов.

Заключенный Ухтпечлага рассказывал о тяжелой жизни женщин на зоне, что девушки, которых преследовали уголовники, не раз бросались с мольбами на вахту и даже просились в ШИЗО, и иногда их этапировали в другой лагерь. Спать часто приходилось не на вагонках, которых не было, а на сплошных нарах, от чего у заключенных распространялись вши и другие кожные инфекции. В моменты особой переполненности бараков многие спали под нарами на полу, застужали почки, болели пневмонией.

Но и в лагпункте, где командовал майор Ларионов, условия были ниже всякого человеческого достоинства. Лагерные терпели это без особых жалоб только из-за лояльности администрации. Полы в бараках, хотя и покрытые досками, были плохо положены; дежурным не выделялись моющие принадлежности и средства, и при этом требовали регулярно очищать пол от грязи. Женщины скоблили полы чем придется: ножи им не доверяли, половых щеток и скребков не выдавалось.

Наиболее насущным и самым отвратительным местом были помывочные и сортиры. Никакие дежурства и уборка этих помещений не спасали от постоянной грязи и неприятных запахов. Хлорка сыпалась непрерывно и часто поверх нечистот, ослепляя и удушая людей, которые пользовались уборными сразу после дезинфекции. При том что построили дополнительные санитарно-гигиенические узлы, рост численности заключенных не позволял обслуживать эти помещения должным образом. А нормативы надо было соблюдать, поскольку сама жилая площадь, предусмотренная на заключенного, редко превышала два квадратных метра[27].

Снабжение было налажено, но и тут нормы нарушались из-за воровства и халатности снабженческих структур. Заключенные в лагпункте Ларионова получали по полотенцу в год; простыни должны были выдавать раз в два года; наволочка была рассчитана на четыре года, а одеяло – на четыре или пять лет. Но когда Ларионов стал командовать лагерем, он понял, что ждать новых принадлежностей даже по консервативным регламентам придется долго. Ему несколько раз было отказано в обновлении постельных принадлежностей. За семь лет существования лагпункта для замены старых не был выдан ни один новый матрац, набитый по правилам соломой. За семь лет почти все матрацы износились, и заключенные набивали в них что придется – стружку, еловые ветки, листья, старую одежду, если была. Этим же набивались и наволочки, так как новые подушки были несбыточной мечтой.

Ирина несказанно обрадовалась, когда через месяц после прибытия в лагпункт все же получила ветхий, набитый барахлом матрац, от которого исходила страшная вонь. Пришлось вытряхивать всё и перебивать матрац заново. Но ни листьев, ни мха добыть зимой в лесу невозможно. Она была очень рада, когда Федосья натаскала ей из жалости соломы. Тряпья своего у нее не было, поэтому она подстилала под голову телогрейку, завернутую в наволочку, а укрывалась дырявым засаленным одеялом с заплатами.

Одна заключенная, бывшая ткачиха, взялась штопать одеяла за двадцать граммов хлеба за одеяло. Потом ее побили урки, и ей пришлось штопать для них бесплатно.

Заключенная из Интлага, переведенная к Ларионову в лагпункт, рассказывала, что в бараке прежнего лагеря бывало так холодно, что кожа и волосы примерзали к нарам, а по утрам от дыхания валил пар. Температура в бараках могла опуститься ниже нуля.

Как ни старались бороться в лагерях с паразитами, в бараках водились вши и клопы, которые не погибали при стирке, так как не хватало моющих средств и экономили на мыле, что приводило к низкому качеству стирки и даже отмывания тел и волос людей. Заключенные женщины стали нередко выбрасывать одежду и постель на тридцатиградусный мороз, что обеспечивало хоть какую-то дезинфекцию. Потом по очереди одежду грели на веревках поближе к печам – там, где они были. Редко можно было найти буржуйки. Зэки строили по возможности каменки или приспосабливали бензобаки: проделывали в них дверцы, выводили сверху трубу. На таких печах можно было подогревать старый размоченный хлеб, варить шкурки от картофеля, моркови, свеклы, которые дежурные по кухне таскали под подолами или в карманах. Буржуйки быстро нагревались и давали много тепла, но не держали его так, как каменные печи. В бараках из круглого бревна было теплее, но не все бараки и не везде строились как добротные избы. Поэтому когда было мало дров, в бараках становилось нестерпимо холодно. В такие дни близкие друзья спали рядом, чтобы греть друг друга. Ирина спала то с Инессой Павловной, то с Ларисой, то с Полькой.

Зима была тяжелым испытанием для всех лагерников, особенно в условиях Крайнего Севера, где лютовали морозы ниже минус сорока с вьюгами и ветрами, когда пробираться между постройками можно было только по глубоким траншеям из снега. Но зима имела и преимущества: при морозе гибли паразиты, приносившие не только неприятные ощущения, но и аллергические реакции, и страшные эпидемии сыпного тифа.

Лето снимало проблему обогрева, но приносило не менее жуткую – преследование комарами и мошкой. Были случаи пыток заключенных комарами, когда человека в наказание привязывали в тайге и снимали уже мертвым – закусанным насмерть либо погибшим от отека Квинке. Одеколон «Гвоздика» был роскошью: в ход шли любые народные средства, начиная от березового дегтя, заканчивая рыбьим жиром, отварами из полыни, пырея и порошка пиретрума.

Когда-то Ирине все, что ее окружало, казалось таким естественным. Она не придавала значения предметам быта – посуде, столовым приборам, зубному порошку и мылу; тратила, не задумываясь, горячую воду, выливала остатки супа в бак для отходов, не доедала хлеб. Теперь она смачивала палец и собирала по привычке крошки хлеба с колен, любая найденная нитка не выбрасывалась, а складывалась про запас на случай, если надо будет что-то привязать, пришить или заштопать; замечательной находкой могла быть чашка или миска, отломанная ложка – столовых приборов всегда не хватало. Академики, воры, убийцы, бывшие политики и военные, крестьяне и инженеры – все они теперь были нищими, собиравшими по крохам жалкий скарб и мусор: все было ценно в скудном барачном хозяйстве.

И все же они жили. Многие зэки, особенно политзаключенные, были горды тем, что научились выживать и даже делать успехи на зоне. Необходимость выживать порождала творчество: заключенные делали посуду из дерева, коры, старых консервных банок, вышивали и мастерили игрушки – отсылали их домой детям. В ход шло все.

Ирина, сидя в теплой избе Марфушки, с горечью подумала, что стала тоже одной из «придурков», то есть тех, кто не был занят на общих работах. Но перебирая в памяти все события и ощущения последних недель, она в то же время верила в правильность текущего положения дел. Лагпункту необходимо было получить что-то, кроме лесоповала и окружавших его забот. Низкоквалифицированный, тяжелый и монотонный труд вгонял людей в состояние исступления, когда изо дня в день повторялось одно и то же – развод, работа на делянках, перекличка, поверка или (что еще тягостнее) шмон, и сон вперемешку с удручающими процедурами питания и гигиены.

Создание Комитета стало спасением. Уже сейчас Ирине становилось ясно, что при поддержке администрации лагпункта они смогут возродить библиотеку, наладить курсы для наиболее интересующихся зэков, вовлекать в культурную жизнь народ зоны. Изначально идея работы Комитета поддерживалась политзаключенными, изголодавшимися по умственной и душевной деятельности. Но при активном участии Клавки стало ясно и то, что появились уголовники, которым была небезразлична их жизнь на зоне. Кроме того, Ирина искренне считала, что от нее, как и от таких, как она – изящной Инессы Биссер, или меланхоличной Ларисы Ломакиной, или хрупкой Польки Курочкиной, – было мало прока на лесоповале.