Алиса Клима – Эмиссары. Прекрасная эпоха (страница 5)

«В отношениях леди Рипон с теми, кого она называла друзьями, всегда присутствовал элемент неожиданности, словно добрая фея, она втайне готовила свои приятные сюрпризы ‹…› леди Рипон, активная и вдохновенная покровительница русского искусства в Лондоне, прекрасно понимала, что для завоевания успеха ‹…› сезонам необходим прочный фундамент, а его может создать только общественное мнение и любовь публики»[60].

Большинство оставалось равнодушным к поискам Дягилева средств на авансы для создания новых балетов, мотивируя отказ главенством собственных вожделений: больше заработать, вложившись в строительство конного завода, купить акции своих и зарубежных предприятий, делая выгодные инвестиции, приобрести автомобиль или перестроить дворец, закатить пышную свадьбу дочери.

И ни один из таковых не разумел, что никакое их дело никому не будет нужно – не будет нужно ни им, ни тем более их детям и внукам, – если помимо этих дел не будет развиваться культура, если продолжит исчезать ее наследие, созидаемое каждым поколением с огромным трудом, нередко ценою жизни.

Обыватели не осознавали непревзойденной важности искусства, потому как воображали, что жизнь заключается в их деятельности, а культура – нечто дополнительное, приятное, но добавочное к основному: хозяйству, заводам, предприятиям, свадьбам, домам и автомобилям. Дивный фон, создаваемый странными праздными людьми. Среди них – за редким исключением – безумные, инвалидные, алкоголики, блаженные, отверженные, нищие, гонимые и преследуемые законом, дуэлянты и самоубийцы…

Ведь если бы хоть на мгновение человек ясно представил всем существом, что, проснувшись завтра, более никогда не услышит потрясающей душу музыки, не увидит ни единой картины, танца, спектакля, не сможет прочесть ни строчки книги, сочиненной искусным сказителем, и что более никогда ничего этого не будет, он, с его умом и душевными потребностями, познал бы гибельность существования среди кучи вещей, не приносящих истинной наполненности, понял бы и убоялся грядущей пустоты, узрел бы золото, превращающееся в черепки.

Искусство, как единственная могущественная форма сублимации воображения, есть межклеточная жидкость, без коей физическая жизнь клетки, а значит, и всего тела, невозможна. Человек не только не сможет жить без плодов культуры, чем является искусство, да и не захочет.

Когда он окажется наедине со всеми своими вещами, его заест тоска, и он начнет создавать что-то сызнова. «А что же другие развлечения?» – скажет иной человек. Прочие занятия разве не могут заменить культуру? На это есть простой ответ. Может ли заменить рука, либо желудок, либо почка все целое тело?

Этот вопрос возникает от непонимания того, что культура не является развлечением, как и не является областью деятельности, дисциплиной, которой занят наряду с конюшней, домом, биржей и свадьбой дочери человек. Она – мицеллярная субстанция, контекст, составляющий все окружающее человека: и мода, и спорт, и образование, и конюшня, и биржа, и дочка с будущим мужем.

Культура – эволюционный костыль. Без него одноногий человек, опираясь на единственную конечность бренного материализма, будет бесконечно падать, покуда не доберется до палки и не соорудит себе новую опору.

Выбирая между бесприютным ребенком и алчущим художником, благотворитель готов выписывать чеки и отсыпать серебро на устройство сироты, руководствуясь естественной, инстинктивной и бессознательной гуманностью. И только единицы поймут, что без творения этого художника выросший в приюте ребенок рискует потерять ориентиры и ожесточиться, но, застыв однажды в темной, беспросветной тоске одиночества перед «Сотворением Адама», он, быть может, страстно заплачет, и прорвется нежданно к его груди свет Спасения, и дотянется перст человека до Создателя.[61]

И все же многие отказывали Дягилеву в поддержке, находясь в траншеях дремучего обывательского сознания. Через его розовый камуфляж кажется розовым черный убогий окоп с бездушными стенами и вечной мерзлотой.

А те, кто видел дальше огней рампы и понимал, что «Русский балет» является маленьким крестиком на канве, где вышивалась бесконечно подпорка стремящейся к удобствам цивилизации всеми теми, кто имел хоть крохотный кусочек мулине и готов был колоть пальцы, и все же вышивать, не испытывал сомнений.

И леди Рипон поняла свое предназначение хранителя. С искренней преданностью, с великой самоотдачей, со знанием каждого рычага влияния на общественное мнение она создавала реноме «Русского балета» в Лондоне.

«Мой дорогой маленький друг, – написала она Карсавиной в день именин своей королевы Александры, – может, вы приколете на плечо этот букетик роз, когда будете вечером танцевать в «Призраке розы», мне кажется, это понравится вашим зрителям…»

На торжественном ужине в честь королевы «леди Рипон, не задумываясь, посадила Нижинского по свою правую руку. Никто и глазом не моргнул, и пиршество развернулось, как настоящий балет»[62].

В течение лондонского сезона 1912 года планировалась интригующая программа, доставлявшая леди Рипон немало забот, да и удовольствий. Ей нравилось жить с наслаждением, которое она черпала в удивительных авантюрах, предложенных ей судьбою в лице Дягилева.

Глава 3

Свадебка

В ночь чаепития на авеню Рапп Мария попросила Романова оплатить поездку в Лондон не только ей, но и Але, объяснив это тем, что «Лондон – не Европа, а ехать на незнакомый остров, знаете ли, приличный человек в одиночестве не должен».

Романов добродушно посмеялся и согласился, и даже с радостью, подчеркнув, что острову в течение сезона так будет безопаснее и спокойнее. Мария бросила в него шаль, и он держал ее на коленях до окончания вечера. Аля, периодически поглядывая на шаль, невпопад гудела своим особенным смехом через нос, а Мария всего этого как бы и не замечала.

И вот настал день, когда счастливые и возбужденные, «дягилевцы» отправились в Лондон. Поездом добрались до северного побережья. Переправившись через Ла-Манш, нареченный британцами Английским каналом, труппа следовала до Лондона снова поездом.

И «по-настоящему английская культура начинала ощущаться при входе в пульмановский вагон, плавно и без остановки доставлявший пассажиров от морской пристани Фолкстон до центрального лондонского вокзала «Виктория».

Измученный морским переходом, а то и морской болезнью, пассажир усаживался не в купе, не на диванчик, а в комфортабельное кресло вагона. Перед каждым пассажиром был уже накрыт маленький столик, на котором дымилась чашка чаю, розовели горячие тосты из какого-то особенно белого и вкусного хлеба с маслом и ягодным джемом всех вкусов и цветов. Поезд не успевал тронуться, как пассажир был уже осведомлен о происходящем на всей земной планете: ему вручалась газета последнего дневного выпуска»[63].

С вокзала до своих отелей часть труппы взяла запряженные лошадьми кэбы, а часть отправилась на английских моторах с шоферами, державшимися одновременно приветливо и с величайшим достоинством.

«Перемена скоростей производилась без шума, не то что во Франции; тысячи машин двигались, держась не правой, а левой стороны, без гудков; толпы людей шли молча. Автобусы при остановках не скрипели тормозами на всю улицу, как на парижских бульварах, и, кажется, даже собаки не лаяли. И это отсутствие городского шума, это движение, регулируемое одними знаками великана-полисмена, производили величественное впечатление. Каменные громады домов тоже казались безмолвными, а люди – безразличными ко всему, что их лично не касалось. Французы из одной уже вежливости спросят вас при встрече о здоровье, а если хорошо с вами знакомы, поинтересуются, с кем вас вчера встретили; между тем как англичане вообще не имеют обыкновения задавать вопросы при встречах.

…В первоклассной гостинице без лишних слов вносится багаж, без скрипа открываются двери, плавно поднимается лифт, и даже ванна наполняется бесшумно…»[64].

Через несколько недель после начала сезона в Лондоне, 15[65] июля, Бронислава Нижинская выходила замуж за Александра Кочетовского – артиста Большого театра.

Броня производила впечатление сильной, цельной натуры, обладавшей ясным умом, при том оставаясь скромной и неискушенной девушкой. Красота в семье Нижинских досталась брату, и в Броне не угадывалось женской прелести. Скорее, чистота, привлекающая порою сильнее красоты. Да и на особом счету родственницы главной звезды «Русского балета» она не состояла – не жила в отелях, где останавливались Дягилев и Нижинский, в то время редко приобретала дорогую одежду. Хотя образ простушки был несколько обманчивым. Броня с пеленок осваивала актерское мастерство, умела быстро перевоплощаться из амбициозной восходящей звезды в «трепетную лань».

До свадьбы с Кочетовским, уже принимая его ухаживания, Броня неожиданно и некстати для себя самой влюбилась в Шаляпина, оказавшего ей знаки внимания, впрочем, платонические, не считая дежурных поцелуев в кулисах. Да и как было в Шаляпина не влюбиться? Возможно, Броня испытала больше, чем романтическую привязанность к красавцу с божественным голосом. Ее молодость и обстоятельства не позволили чувству развиться и остались в сердце не знавшей еще близости с мужчинами Брони яркой вспышкой неземной любви.