Алиса Клима – Эмиссары. Прекрасная эпоха (страница 7)

На свадебной церемонии Нижинский выглядел элегантно и дорого. Давно канули в прошлое дни, когда он, путешествуя впервые в Европу, вез в поезде жареную пулярку, выброшенную впопыхах в окно, дабы не осрамиться перед les gens de l’art.[82]

«Бо́льшую часть дня он проводил в театре, одетый в тренировочный костюм. Эта одежда была единственной роскошью, которую он себе позволял. Рубашки для танца ему шил модный парижский и лондонский портной-рубашечник Тремлетт по специальной выкройке из очаровательного нежного крепдешина пастельных тонов. У него были сотни пар танцевальных туфель. Во время одной из своих поездок по Парижу в автомобиле он обнаружил в маленьком магазинчике на улице Комартен какие-то странные замшевые сандалии, украшенные тесьмой, купил их и носил во время репетиций, когда не танцевал. С этого началась популярность сандалий из Довиля, ставшими сверхмодными… Но в уличной одежде[83] он выглядел довольно скованно[84]: она не подходила к его очень пропорционально[85] сложенному телу. У него были широкие плечи и тонкая талия – шестьдесят три сантиметра, не больше, чем у Венеры Милосской. Было решено, что заказ на его костюмы будет отдан Дэвису, знаменитому лондонскому портному, обшивавшему принца Уэльского». В костюме от Дэвиса Нижинский предстал и в роли шафера.

После церемонии состоялся небольшой прием с шампанским в посольстве. Романова удивило, что посол граф Бенкендорф[86] с трудом изъяснялся на русском. Письменной русской речью не владел вовсе[87], в связи с чем единственный из всех послов по особому разрешению императора отправлял свои отчеты на французском языке. Николай II относился к Александру Константиновичу с уважением и доверием, к чести Бенкендорфа, оправданными.

Он производил впечатление качественно образованного и степенного архетипического аристократа консервативных времен контрреформатора Победоносцева[88]: взвешенные суждения, неспешная речь, старательный подбор слов… И удивительно гармонично вписывался в английские уклад и культуру, даже внешне напоминая британца.

Когда правительство жестоко подавило студенческие беспорядки в России, Бенкендорф заметил: «…быть в России университетам или нет – решать правительству, но раз уж оно согласилось, что университеты нужны, нельзя обращаться со студентами как с дикими зверями»[89]. Для Романова это знание о Бенкендорфе говорило о последнем куда больше, чем то, что тот не мог писать на языке своей страны.

«Министр иностранных дел Великобритании сэр Э. Грей[90] поддерживал склонность Бенкендорфа находиться в оппозиции к собственному правительству, расхваливая его за поведение, которого не потерпел бы в британском дипломате»[91]. В одном из писем Бенкендорф хвастал жене: «Грей сказал, что, какова бы ни была позиция русского или британского правительства, у меня всегда есть своя собственная: «Он стоит на своем и обычно выходит победителем. Это действительно независимый посол».

При этом, критикуя собственное правительство, Бенкендорф отнюдь не действовал вразрез с интересами России. Напротив, критика подчеркивала неоднократно необходимость более слаженной и целенаправленной работы всех служб, что он с горечью и завистью наблюдал в течение многих лет в Германии.

Символический, вместе с тем изысканный прием в посольстве позволил Романову справиться о нескольких важных вопросах. Пришлось сказать, что интересуется политикой и желает встретиться с каким-нибудь толковым представителем либеральной партии, набравшей нынче силу: он не рискнул говорить о самом ее лидере Ллойд Джордже[92].

Бенкендорф после недолгих раздумий пообещал, что переговорит с активистом партии, занятным человеком лет сорока, однако выскочкой. Такой хоть и не прорвется в дамки, личность оригинальная, к тому же состоявшая с Ллойд Джорджем в приятельских отношениях. Звали «выскочку» Уинстон Черчилль.

Романов запомнил имя, поблагодарил посла и на том решил кончить, чтобы не хватить через край. В лондонской поездке он представлялся всем как меценат «Русского балета», а не военный эмиссар, и не хотел навлечь на неугомонного посла России во Франции Извольского[93] подозрения его визави в Англии. Опытный Бенкендорф игру понял и лишних вопросов не задавал.

После посольского приема Дягилев и Нижинский пригласили Брониславу и ее мужа, «мамусю» и нескольких близких друзей на вечер в отель Savoy. На закате суетного дня ужин в узком кругу представился сплошным благословением: можно было выдохнуть и говорить о чем и как угодно без оглядки.

– Вы оставались задумчивы всю церемонию. – Романов и Мария спускались в вестибюль, и он осмелился заговорить с ней о Нижинском, пока они шли к ресторану.

Мария зарделась и улыбнулась сжатыми губами, словно и радуясь, и стесняясь своих мыслей:

– Невольно думала, как красив Вацлав. Мы бы с ним чудесно смотрелись у алтаря!

Романов слушал ее фантазии с серьезным и немного усталым лицом.

– Вы были бы самой красивой невестой, кто бы ни стоял с вами у алтаря… – Он произнес это и сразу же внутренне упрекнул себя за несдержанность.

– Этот длинный день утомил меня. – Мария пропустила его откровение. – Может, обсудим туристические планы? Я в восторге от Лондона!

– Предлагаю за завтраком. И выйти в фойе как можно раньше, чтобы не оказаться за одним столом с Дягилевым и Нижинским.

– Это еще почему? – Мария огорчилась новой волне обострения в Романове, как ей мнилось, нелюбви к Вацлаву.

– Хотя бы потому, что вас будет стеснять Дягилев, и вы не обозначите искренне все свои приключенческие мишени.

Мария засмеялась. Тешило, как хорошо Романов ее изучил и насколько быстро решал загвоздки еще до того, как она их озвучивала. Не это ли самое ценное его достоинство, позволяющее не замечать бесчисленные недостатки?

– Вам уже удалось обворожить матушку Нижинского? – спросил Романов небрежно.

– Вы зрите в корень, князь. Мадам Береда какая-то неприступная Троя. Подозревает каждую встречную барышню в корысти. Глядишь, покусится на ее сокровище. При этом ее нисколько не смущает, что это сокровище находится под пятой у Сергея Павловича.

Романов рассматривал Марию с добродушной усмешкой.

– Ну что вы смеетесь? – расстроилась Мария.

– Я вовсе не смеюсь, а улыбаюсь. Забавно наблюдать, как здравый смысл и деятельная натура вызывают на дуэль вашу романтическую привязанность.

– Ах, ради бога! – Мария скорчила смешную гримасу. – Меня просто раздражают подобные нескладушки…

– О том и речь… Ну все-все, успокойтесь, – опередил Романов очередную вспышку гнева. – Лучше поговорим немного о действительно для вас важном. Я позволил себе дерзость и оставил Але денег для каждодневных мелких трат…

– Вы дали ей денег?! А почему же не мне?!

Романов остановился и окинул ее взглядом. В глазах его плясали искры радости.

– Вы были в ванной, – смутился он.

– И сколько же вы ей оставили?

– Не так много… – Романов начал потеть. – Пять тысяч фунтов…

– Пять тысяч?! – Мария закружилась по вестибюлю и, подлетев к Романову, вдруг схватила его руки и порывисто прижала к своей груди. – Какая приятная дерзость! Вы просто му́си-пу́пу![94]

Романов побагровел, а она выпустила его руки и тоже покраснела.

– Что такое «му́си-пу́пу»? – спросил он, смущенный ее откровенным жестом.

– Это лучшее, как можно назвать мужчину в моем словаре определений мужчин! – кривлялась Мария.

– Сомнительная привилегия, – Романов промокнул пот, – но все же почище «милого котика».

– Но имейте в виду, Александр Александрович, экономить я не собираюсь!

– Никакой мало-мальски неглупый мужчина не будет рассчитывать на вашу экономность. – Они вошли в ресторан под ее звонкий искренний смех.

Глава 4

Удиви меня!

«Отдавая на службу танцу лучших композиторов, художников и поэтов своего века, которых Дягилев сумел объединить, никогда не ошибаясь, он сделал каждый свой балетный сезон настоящим событием. С этим человеком, который был одновременно и укротителем, и чародеем, работа всех, кто принимал участие в создании балета, становилась захватывающей. Почти все из его окружения были его друзьями»[95].

Почти все, кто смог пережить непростой нрав и возвыситься в понимании значимости Дягилева и его дела над собственной гордыней. Удалось это, впрочем, единицам. И те, кому не удавалось, обычно переходили в разряд его критиков или врагов.

Правда, целеустремленный Дягилев обладал редким качеством: он умел после расставания с людьми как ни в чем не бывало снова искать их благоволения. И за редким исключением ему везло, и обиженные возвращались в лоно «Русского балета».

А люди часто покидали его с чувством горькой обиды.

Бенуа в июне 1911 года писал Дягилеву: «Моя фамилия в качестве directeur artistique не должна больше фигурировать на афише ‹…› Желаю тебе всего лучшего и остаюсь преданный тебе Александр Бенуа»[96]. Примерно в то же время, 10 июня, похожее писал Бакст: «С Бенуа у меня разрыв, и навсегда. Он завидует мне». Разрыв был связан как раз с легкомысленным и провокационным решением Дягилева переписать рукою Бакста портрет Чародея из «Петрушки», созданный изначально Бенуа.

Художник Константин Сомов заметил близкому другу Мефодию Лукьянову после очередной стычки с Дягилевым 12 апреля 1912 года: «Дягилев, как всегда, развязен, и манера держать себя довольно-таки хамская – по его разумению, верно, барская и шикарная».