Алиса Клима – Эмиссары. Прекрасная эпоха (страница 3)
– Лев Самойлович, нарисуй Маню, – весело подкинул идею Шаляпин.
Бакст присматривался к Марии. Изящно придерживая подол платья, она поднималась по ступеням веранды.
– В красной дымке у д-де Греффюль[29] она была неподражаема. Я хотел бы ее н-нарисовать именно в ней…
– Еще один нашелся! – хохотал Дягилев. – Роден «лепит»[30] Вацу, а Лева малюет Маню.
Только примостившись у стола, Мария заметила, что есть устриц в перчатках невозможно. Шаляпин согласился, что абсурдно скрывать такие красивые руки и, шутливо манерничая, помог Марии стянуть перчатки под аплодисменты Дягилева и Бакста.
Вскоре прикатил и Стравинский.
Он на удивление выглядел «стройным молодым человеком, сдержанным, скромным, с неопределенным и глубоким взглядом»[31] немного выпуклых умных глаз, «с энергичными чертами лица», чуть уступавшим ростом Нижинскому. Правда, выглядел старше своих истинных тридцати лет из-за редеющих зализанных волос и сквозистых коротких усов. Крупный, немного выдвинутый из-за неправильного прикуса «волевой рот» «с мясистыми и чувственными губами»[32] и большой, но будто пологий лоб выдавали натуру напористую и своенравную. На внушительном узком с горбинкой носу гнездилось, как бакланы на уступе скалы, овальное в тонкой металлической оправе пенсне «близорукого человека»[33]. Несмотря на то что Стравинский был улыбчив и ненавязчиво общителен, Марии он показался человеком осторожным и прохладным.
Наконец все собрались. Мария сидела спиной к изгороди. Справа от нее занял четверть стола большой Шаляпин, затем Нижинский, напротив – Дягилев, рядом с которым расположился носатый и усатый Бакст – тоже в тонком пенсне, затем Стравинский. Круг замыкал Романов, сидевший от Марии слева и, как и Шаляпин, занимавший еще четверть стола. На фоне Романова Стравинский выглядел особенно миниатюрным, словно придавленный скалой росток чаппареля.
Дягилев отметил, что Мария меж двух огромных русских мужиков предстала хрустальными вратами в Валгаллу меж двух кирпичных минаретов. Она опасалась последствий такой пикантной иронии, но, к счастью, мужчины еще мало выпили и вежливо удержались от дальнейших более смелых сравнений.[34]
Тем не менее особенно радовало, что не создавалось никакого напряжения из-за присутствия за одним столом Романова и Нижинского. Последний, как водится, в основном молчал, однако все же проявлял бо́льшую инициативу в беседе, чем на недавнем балу у де Греффюль или иной раз в театре. К тому же здесь он мог говорить на родном языке, и ничто его не сковывало: французский Нижинский знал плохо, других языков, кроме польского[35], не знал вовсе.
Разговоры шли поначалу о Лондоне. По мере опустошения новых бутылок
Дягилев интригующе сообщил, что леди Рипон готовит в Лондоне очередной сюрприз и что прием в разгар гастролей будет более всего приятным и полезным из-за планируемого состава гостей. Все поняли, что он намекал на влиятельных персон.
Немного поговорили о Фокине. Он в соответствии с контрактом собирался сопровождать труппу в Лондоне, после чего покидал «Русский балет». Затем Дягилев, обращаясь к Нижинскому, затронул тему осенних гастролей в других странах, обнадеженный снова побывать у Жака-Далькроза[36], куда планировал приехать также князь Волконский[37] – ярый евангелист метода «ритмики». Былым распрям пришел конец. Волконского давно сменил Теляковский[38], и Дягилев не пренебрегал помощью одинокого Сержа в деле подготовки к «Весне священной».
Стравинский на этом этапе беседы встрепенулся и как бы к слову заметил, что он еще с 1910 года, как и Рерих, полагал[39], что балетмейстером «Весны» выступит именно Фокин, несмотря на нынешние с ним размолвки. Стравинский не пытался церемониться и не считал, что задевает Нижинского, выражая подобные упования со всей «резкостью и строгостью, что были в его характере»[40].
Дягилев в таких случаях тоже не кокетничал и отсекал неприемлемые для него разговоры. Он подтвердил, что «Весну» будет создавать Вацлав и что, вероятно, Далькроз предоставит им кого-то в помощь – поэтому они намеревались посетить его ритмическую школу.
Душка Шаляпин снова вмешался и разрядил обстановку. Рассыпался в заверениях, что связывает со Славушкой большие надежды, считая «Фавна» хоть и не динамичным, но примечательным и новаторским спектаклем. И если аналогичные «экзерсисы» подстерегают и в «Весне», не будет ни политических баталий, ни войн, так как все незамедлительно отправятся повышать рождаемость.[41]
Все рассмеялись, а Стравинский натянуто улыбнулся и принялся цедить шампанское в предчувствии того, что собственно этим все и закончится.
Солнце очень медленно, по-июльски лениво и тягуче плыло за верхушками деревьев Булонского леса. С наступлением сумерек гарсоны вынесли свечи, и стало совсем уютно и благостно. В пруду ворчали лягушки, в потемневших кронах деревьев вяло переговаривались готовые ко сну птицы. Стоял юлианский штиль. На террасе оживленно ворковали посетители. На столиках в стеклянных колбах мерцали, как светлячки, желтые свечи. Из салона неслись чарующие звуки рояля, оттеняющие неспешность и шарм летней ночи.
Романов с удовольствием слушал перепалки Стравинского, Бакста и Дягилева, анекдотические истории Шаляпина, провокационные и наивные вопросы Марии, заставлявшие самого «шармера» хохотать на всю округу, следил с упоением за ее деликатной игривостью. Поймал себя на мысли, что запомнит навсегда атмосферу этого укромного и счастливого уголка и что для него теперешняя легкость общения происходила от того, что он будто бы принял Нижинского. Тот более не раздражал. Смирение оказывалось чудотворным для души.
Даже отстраненность Нижинского не портила общего фона застолья. Он отвечал на шутки и вопросы Марии и Шаляпина, пытавшихся, в отличие от Стравинского и Бакста, втянуть его в диалог, и даже зачастую небезуспешно. Романов отметил, что Нижинский не был лишен чувства юмора, тонко воспринимал мир и людей. Однако, видимо, самым ярким средством выражения этих переживаний Бог наделил его тело.
– Вацлав Фомич, будьте любезны попросить меню у гарсона, – обратилась к Нижинскому Мария.
– Я попрошу, – тут же вмешался Дягилев, по привычке подстилая соломку премьеру и опасаясь за какую-нибудь его оплошность.
На секунду воцарилась пауза. Это была единственная кочка на всем пути сегодняшней волнительной, дружелюбной вечери, не считая брюзжания Стравинского в начале.
Нижинский опустил глаза, но потом взглянул на Марию. Она стушевалась, хоть и улыбнулась и, ища поддержки, посмотрела на Романова. Тот, казалось, усмехнулся, подцепил со стола бокал и сосредоточенно пил шампанское.
Затем Дягилев поделился забавной историей про Феликса Юсупова, проводившего немало времени с 1909 года в Париже и Лондоне, делая вид, что учится в Оксфордском университете.
С детства эпатажный и отчаянный малый, Феликс на сей раз решил посетить «бал-маскарад в парижской Высшей художественной школе и одолжил у Дягилева костюм Нижинского из балета «Дафнис и Хлоя»: настоящую леопардовую шкуру и большую соломенную шляпу аркадского пастуха, завязанную тесьмой вкруг шеи и спадавшую на спину»[42].
– Молодой Юсупов стоит состояние не только своим родителям, но и «Русскому балету», – заливался Дягилев. – Бал обернулся сущей мерзостью и пошлостью. Полуголая толпа колыхалась в духоте и вони телесных испарений… ряженые были пьяны и безобразны, распущенны, иные даже, потеряв всякий стыд, совокуплялись на глазах у публики. Бежали они оттуда со всех ног. Шкуры с них сорвали, из всей одежды на них остались дешевый парик на Жаке Бастеги и аркадская шляпа на самом Фельке. Так что Дафнис теперь ободран, как и Юсупов[43].
– Какой необыкновенный этот Юсупов! – искренне восхитилась Мария безобразиями князя.
– Куда уж необыкновеннее! Несчастного метрдотеля «Карлтона» до сих пор при его виде трясет. В начале своих вылазок в Лондон Юсупов закупил для своего хозяйства в России кур, гусей, кроликов и прочую живность и выпустил их бегать по отелю![44] Представьте, каково было гостям и работникам наблюдать эту «куриную корриду»![45] Одно что не приволок туда быков и коров, которых тоже умудрился приобрести для Архангельского, – снова захохотал Дягилев.
– Если пожелаете, познакомлю вас с ним в Лондоне, – учтиво обратился к Марии Романов.
Опьяненная алкоголем, а больше красотою и нежностью атмосферы, компания вскоре смеялась надо всем, что теперь говорилось каждым, утопая в волнах внезапно открывшегося душевного единения между присутствующими.
Романов подумал, что эта доступность добра и радости, наверное, и была главной целью близости людей и что создать и поддерживать ее торжество может лишь совершенная искренность с самими собой. Как сохранить и потом носить ее постоянно в любом прочем моменте жизни? Тогда каждый отдельный человек и все люди вместе не пожелали бы совершать непростительные, жестокие глупости, увечащие и собственную судьбу, и жизни других. Почему же так трудно и даже будто и невозможно держать эту ноту хоть сколько-нибудь долго и чисто?
Его размышления прервал тост Шаляпина. Мэтр вскоре отбывал в Монте-Карло и уверял всех, что будет теперь ждать такого же прекрасного вечера в том же уютном составе.