Алиса Клима – Эмиссары. Фермион Марии (страница 9)
Рядом с торговыми и «обжорными» рядами через небольшую площадь строили балаганы для цирковых и театрализованных представлений: от шатровых, больше походивших на шапито, до дощатых, сколоченных из крупных досок хвойных пород и ящиков из-под чая. Менее состоятельные покрывали крыши полотном или мешковиной, а горбылем – если хозяин побогаче. Наружные стены сплошь обклеивали лубочными афишами. В то же время стали появляться рекламные цилиндры или тумбы, как те, что ставили теперь против театров.
Балаганы строились не абы как, а с привлечением строительных подрядов, под руководством театральных плотников и под надзором архитектора от округа путей сообщения. Перед балаганом располагался приличный помост-раус[24] для выступления зазывал, которые кричали, а то и лицедействовали, да порой так искусно, что на них собиралось поглазеть больше народу, чем в иной цирк.
Балконы и крыши имели особое и важное предназначение. Там выступали паяцы. Пластика некоторых поражала мастерством. Бывало, некий Петрушка душещипательно играет и размахивает руками, а потом как свесится с перил вниз головой. Да висит и болтается из стороны в сторону, как маятник, точно его тело сделано не из костей, а из тряпки, вызывая восторг и трепет публики, которая будто и ждет, и одновременно боится, что Петрушка свалится на пол и расшибется.
Внутри балаган устраивали вполне как миниатюрный театр кустарного пошиба79: имелись ложи, партер для взыскательных посетителей и галерка – для третьесортной публики, не брезговавшей полузгать семечки и поплевать шелухой во впереди сидящих зрителей, что нередко заканчивалось потасовкой.
Пьеро, Арлекин и Коломбина долго оставались основными образами первой половины XIX столетия, заимствованными, как опера и балет, из итальянской культуры. Да и сами владельцы балаганов были иностранцами80. Но уже в середине века артисты все больше напоминали русских персонажей – Петрушку, Солдата и Матрешку – по совпадению характеров. Хотя последние с незапамятных времен присутствовали в постановках уличных театров, в частности кукольных и в особенности нестоличных.
Помимо таких балаганов, ярмарка пестрела развлечениями на любой вкус: факиры, фокусники, вольтижеры и канатоходцы, дрессированные медведи, комедианты, гадалки и куражные цыгане. То там, то тут можно было наткнуться на балалаечника или гармониста. Где-то звенела гитара, а рядом уже весело и бойко гудели трубы, стучали барабаны, тарахтели трещотки, свистели дудки и деревянные водяные соловьи; «старинные наигрыши владимирских рожечников перебивались звуками многочисленных шарманок; ярославский вожак с ученым медведем выступал бок о бок с демонстрировавшим свои фокусы китайцем; отставной солдат-раешник старался перекричать балаганного деда-зазывалу; тут же Петрушка отбивал зрителей у балаганов с учеными канарейками, а кабинет восковых фигур соперничал с куклами, разыгрывавшими «Доктора Фауста»81.
С двадцатых годов появились первые «косморамы» и «панорамы», которые называли попросту «райка́ми». Ящик на колесах в полтора аршина[25] шириной с двумя или тремя увеличительными стеклами и был тот самый раек, в котором перематывались изображения. Хозяин крутил ручку и растолковывал картинки, предлагавшие виды достопримечательностей, в основном – европейских стран, но попадалась и экзотика. Памятные события, великие личности, поразительные для русского взора пейзажи – эта предтеча синематографа пользовалась огромной популярностью не только у простого люда, но и у респектабельных посетителей, получавших удовольствие от ярмарочного «смешения» с народом и не брезговавших поглазеть в глазок райка за «копейку с рыла», а то и прикупить лубочную картинку с изображением: хочешь – Колизея, хочешь – Венеры с Аполлоном, а хочешь – свадьбы медведей.
Раевщики говорили нарочито монотонно или, напротив, эмоционально, но никогда не останавливаясь. И пока зрители, оттопырив зады, стояли, прильнув к окошку, раевщик под гогот публики трещал сотни раз произнесенную руладу: «Вот, смотрите в оба, идет парень и его зазноба: надели платья модные, да думают, что благородные. Парень сухопарый сюртук где-то старый купил за целковый и кричит, что он новый. А зазноба отменная – баба здоровенная, чудо красоты, толщина в три версты, нос полпуда да глаза просто чудо: один глядит на вас, а другой в Арзамас. Занятно!»82
Новогодняя пора полнилась чудесами. В это время русские цари даже давали «мужицкий бал», на который тысячи простых людей приходили в Зимний дворец есть, пить, веселиться и получать елочные подарки, умудряясь при этом не стащить ни единой ложки. А если что и умыкали, то не царскую собственность, а искушения, торчавшие из карманов гостей!83
Немного в стороне от пира для души и желудка возводились огромные «русские горки» для пира телесного, о котором иностранцы отзывались с особенным восхищением. Виже-Лебрен84 под впечатлением написала: «
Катальные горы часто сооружались и на окраине Петербурга – в Екатерингофе и на Крестовском острове, «которые простоят всю зиму и во всякое время будут открыты для публики»87.
Мари уговорила-таки Анну Андреевну и Апраксину пустить молодежь на ярмарку на Марсово поле. Обе матушки согласились только с условием, что пойдут и старшие дети с Алевтиной.
К обеду хозяйский ямщик Захар прикатил компанию к углу Миллионной улицы. Обратно решили идти пешком, чтобы лишний раз прогуляться по Невскому. Старшим ассигновали деньги на развлечения и покупки.
Ярмарка поглощала мгновенно, как черная дыра. Повсюду слышались зазывалки:
Мари находила компанию Ксении, Константина, Дуни и Маши скучной. Было бы куда веселее с одной только Алевтиной, которая хоть и ворчала по каждому поводу, но была забавницей и смехотуньей. Однако что поделать? Все захотели сразу идти в балаган к Авербуху, у которого толпилось больше всего народу: стало быть, тут давали самые забористые представления.
Мари, ожидая билеты, за которыми пошел Константин, с интересом смотрела на разогрев публики, исполняемый неким Федотом Бужениновым, как тот сам себя с гордостью величал. Косматый, бородатый и грубый мужик, он вдруг совершенно преображался, как только начинал играть с публикой.
– Продавай штиблеты, покупай билеты! Смотри Федоту в рот, а не наоборот! – кричал Буженинов, и из-под его будто отлитых из чугуна черных, роскошных, формованных усов валил пар. – Не пучь глаза, купеческая краса! Господин князь, в балаган залазь!
Мог он мгновенно придумывать подобие эпиграмм, подмечая особенности человека в толпе и либо его возвеличить, либо опозорить на всю ивановскую. Не страшился ни чинов, ни полиции – мог и по городовому пройтись, вызывая угрозу его огромного, как кувалда, кулака и добродушный смех.
– Ложись назём, городничего везем! – драл грудь Буженинов, бессовестно засовывая под косоворотку мешок, чтобы состряпать себе объемное пузо.
Тут на крыше показался паяц с бледным, словно обсыпанным мукою лицом, на котором выделялись криво начертанные брови. Большой, неловко нарисованный рот изображал скорбь. На голове сидел не то колпак, не то шапка Мономаха с бубенцом на хвосте; рукава рубахи свисали ниже варежек; ноги путались в мешковатых бурых шальварах. Он сопровождал пантомимой спектакль Буженинова, а потом опасно перекинулся через перила и повис на одной руке. Толпа ахнула. Мари испугалась за несуразного Петрушку.
Вдруг рука его выскользнула из варежки, и он плюхнулся наземь. Из балагана выскочил Арап и принялся дубасить несчастного юродивого огромной фальшивой дубинкой. Затем схватил за сапоги и поволок внутрь. Народ галдел: одни возмущались жестокости Арапа; другие же находили в этом забаву и еще подначивали, жаждали больше ярости. А Мари почему-то не могла никак понять, упал ли паяц все-таки нарочно или свалился по-настоящему. И как бессердечно Арап тащил его за ноги!
Дети Стрельцовых и Апраксиных уже вошли в балаган, а Романовы – Саша, Володя, Сейчик, Оля с Берти и Романовским в окружении отряда[26] казаков собственного Его Императорского Величества конвоя, – вошли на ярмарку.
Второго января праздновали день рождения Сейчика, и государь с государыней оказались благодушными. Володе удалось уговорить Никсу, и тот похлопотал и упросил родителей позволить отрокам ехать на Марсово поле88 под присмотром Литвинова и казаков. Однако для большей безопасности Саша, Володя, Сейчик и Коля Романовский поехали в повседневной форме лейб-гвардии Преображенского полка. Впрочем, мундиры и оружие скрывались теплыми «николаевскими шинелями».
Саша чувствовал себя на этой шумной и бесшабашной ярмарке непревзойденным идиотом в окружении солдат конвоя, превосходивших вдвое число тех, кого они блюли.