Алиса Клима – Эмиссары. Фермион Марии (страница 8)
Алевтина задула свечу и ушла. А Мари все мечтала о походе на Марсово поле. Но она не думала о русалках и леших. Ей казалось, что там будет что-то совершенно необычное, не виданное прежде никем и нужное именно для нее. Ведь чудеса случаются в чудесных местах.
Потом Мари представляла себя в красном платье из дымки. Лиф его обязательно должен быть строгим и сидящим идеально по корсету с тонкой шелковой аппликацией виноградной лозы по обеим сторонам груди; с длинными прозрачными и самыми узкими рукавами без всяких рюш и складок, чтобы подчеркивали красивые, длинные и тонкие руки; а юбка – непременно с небольшим шлейфом – должна быть многочисленными ярусами беспорядочно усеяна таким количеством косых воланов из дымки, чтобы любое движение поднимало бы попеременно слои, даже не напоминая нежность лепестков розы, но создавая аромат розы, едва уловимое видение розы, притом что цвет сообщал бы весь скрытый за этой легкостью порыв силы света первого солнца.
Она вскоре согрелась и уснула…
Глава 4. «Светопись» Левицкого
Саша, Володя, Альберт и Николай Романовский70 никак не ожидали встретить в «Светописи» фрейлину Лядову, тем более в такой час. Они, как подобает молодежи, робко топтались у входа в студию, оставив в гардеробе шинели и фуражки.
Для фотографии отроки пришли в домашних темно-синих «венгерках»71, отороченных черной смушкой[21], расшитых более скромными, чем парадный доломан, гладкими золотыми шнурами в пять рядов, с воздушными петлями и басонами по контуру обшлагов, в серо-синих брюках, – и выглядели браво и нарядно во всех этих «выпушках, погонах, петличках» и при саблях72. Альберт надел статское платье, поскольку не был причислен к русской армии, а являлся германским подданным и не имел права носить мундир, находясь в России.
Володя, как самый бойкий, прошел к Лядовой и весело поздоровался. За ним последовали остальные. Лядова невольно вспомнила вчерашнюю характеристику Инсаровой великого князя Александра Александровича и задорно окинула взглядом его крупную фигуру.
– А на ярмарку на Марсово поле вас отпустят? – неожиданно и без церемоний спросила она, уже расплатившись с Левицким.
– А что там? – поспешно спросил Саша и мгновенно покраснел.
– Святки – время таинственное. Разве можно предугадать все чудеса? – Лядова загадочно улыбнулась.
– Нам не разрешат, – сердито сказал Володя.
– Il faut savoir convaincre[22].
Лядова ухмыльнулась и вежливо и вместе с тем небрежно простилась с романовскими мальчиками, задержав на некоторое время взгляд на Саше, словно хотела что-то сказать. Но потом, вильнув кринолином, как метлой, скрылась за дверями.
– Она переходит всяческие границы! – заметил Романовский.
– И при том старушка обожает делать свои портреты и продавать их кадетам на благотворительных балах, – засмеялся Альберт. – Хорошая тем не менее придумка – делать деньги из ничего!
– Вам известно, Сергей Львович, что же особенного на ярмарке в эти Святки? – спросил вдруг Саша, подходя уже к Левицкому. Ему показалось, что Лядова не могла затеять этот разговор просто из нелепой шутки.
– Ничего необычного! – Левицкий улыбнулся, глядя поверх очков на забавного юношу. – Ведьмы, лешие, русалки, чародеи и гадалки…
– …и они за мной, за мной по Садовой, по Сенной, – Володя громко засмеялся, придумав в тон Левицкому продолжение.
Левицкий показал жестом, что декорации готовы. Сделав несколько фотографий в приличных и чинных позах, мальчишки отстегнули оружие и выстроились один за другим этажеркой: Альберт сел на пол по-турецки и принял невозмутимый, холодный вид, хотя был самым из всех острым на язык; за ним, опершись локтями на Альберта, встал Саша; за Сашей на табурет забрался Володя и тоже оперся на Сашу локтями; замыкал этажерку сверху Коля. Последние двое показывали языки. Володя казался каким-то особенно дьявольским с высунутым языком и поднятыми указательными пальцами, а Саша улыбался своей ласковой и чуть лукавой улыбкой из-под заметных уже светлых усов. Левицкий сделал еще несколько снимков.
– Эти будут лучшие, – уверил он. – Предлагаю повторять их ежегодно! Потом сравните.
Саша подошел к Левицкому и рассматривал фотомашину.
– Как так получается, что я вижу себя в зеркале как будто наоборот, а фотография выходит иначе? – спросил Саша, и мальчики засмеялись над его наивностью, делая вид, что все понимают.
– Стекло, отражающее солнечный свет, инвертирует изображение: та сторона, которая была левой, становится правой. Изначально зеркало видит ваше высочество как я, как Володя или графиня Лядова, – улыбнулся Левицкий, глядя на Сашу поверх очков. – Отражение – это не то, какой ты есть в пространстве, а то, каким видит тебя мир. Чтобы увидеть себя так, как есть, нужно перенести перевернутый негатив на бумагу, как бы создав двойное отражение.
– Зеркало в зеркале?..
– Образно выражаясь. Но, следуя вашей аналогии, невозможно будет понять, где материальный объект, а где проекция, – сказал Левицкий. – Ведь зеркало против зеркала создает бесконечность…
Саша вздрогнул. Просквозило в этом и что-то пугающее, манящее, совершенно непостижимое и вместе с тем очевидное.
– Хватит задавать смешные вопросы, Саша, – вмешался бесцеремонно Володя, впрочем, он всегда был таким – резким, быстрым и упрямым.
Мальчики простились с Левицким и покинули салон. Левицкий задумался и, все еще улыбаясь, подошел к окну. Он вскоре увидел этих обычных мальчиков из необычной семьи выходящими из парадного, где их ждали сани и сопровождающие.
– Саша, упроси мама́ пустить нас на ярмарку хоть с конвоем, – заныл Володя, как только покинули Левицкого.
– Колядовать на Олю будешь? – смеялся Альберт.
– Я хочу на горки и в балаган, – не сдавался Володя. – Умоли Никсу упросить мама́. Она его послушает и добьется разрешения папа́. Я хочу посмотреть Петрушку… Я не хочу ехать вечером в балет. Там скучно… Балет скучный…
Саша походкой лесоруба молчаливо шел к саням, у которых расхаживал Литвинов. За ним брели остальные.
Глава 5. Ярмарка
Кто не бывал на праздничных ярмарках, тот не знает России. Зимой гуляли от Рождества до самой Масленицы, а весной – на Пасху. Самыми славными считались масленичные гуляния, так как проходили перед Великим постом и в ту пору, когда самые веселые забавы – катания с горок, на катках, дрожках, санках – предлагались легко самой зимой. А уж как детвора, да и взрослые обожали ингерманландские «вейки»![23]
«Вероятно, это возбуждение являлось все по той же склонности ребенка к беспорядку, к нарушению будничной обыденщины. Извозчик, что городовой, что дворник с метлой, что почтальон с сумкой или трубочист со стремянкой, что разносчик с лотком или нищий на перекрестке – органически сросшееся с улицей существо. Вейка же – нарушитель уличной обыденщины. Во-первых, это иностранец, то в самом деле не понимающий русского языка, то притворяющийся, что он его не разумеет – для вящего шика. Лошадь его не просто лошадь, а шведка. А затем это какой-то бунтарь, для которого законы не писаны. Он едет другим темпом… он берет не то дешевле, не то дороже обыкновенного, на нем можно усесться и вдвоем, и вчетвером, и вшестером – скорее, нечто неудобное, но по этому самому и приятное в дни повального безумия, в дни общественных вакханалий»73.
На Святках колядовали, ходили ряжеными; играли в снежки, крепости и прочие зимние увеселения. Ведь зимы были длинные и холодные.
До начала Великого поста ярмарки, особенно в выходные дни, развлекали народ от мала до велика. Еще при Екатерине II площадь перед Адмиралтейством вымостили, и самые известные гулянья проходили там и на Марсовом поле. Императоры Павел I, Александр I и Николай I отдавали предпочтение военным смотрам. При них Марсово поле вытоптали до такой степени, что народ Петербурга стал называть его «Сахарой».
Граф Петр Панин в свое время язвил, что любовь к строю пропадет у Романовых только с рождением в династии императора-калеки74. Старый николаевский лакей, глядя на молодежь, частенько махал обреченно рукой и вздыхал: «Был бы
Однако после смерти
Строились развлекательные ярмарки недели за две-три до начала празднеств. Хоть и временные, и разбирались после сезона гуляний, сооружения эти внешне представляли солидно организованное и обширное по площади пространство. Настоящий городок.
Здесь сколачивали купеческие лавки, где продавалось съестное и предлагался чай, а то и что покрепче. Иногда лавки походили даже больше на пригожие чайные домики или магазины, в которых имелись порядочные столики, витрина, курились самовары и вкусно пахло хмелем, медом и калачами. В торговых рядах обосновались ремесленники. Безделушки, платки, варежки, кушаки – чего тут только не было. Ходили между рядов и громко выкрикивали сбитенщики «с огромными медными баклагами, закутанными в большие куски полотна, чтобы напиток подольше не остывал»77: