Алиса Клима – Эмиссары. Фермион Марии (страница 3)

Саша повернул обратно и, стремительно пройдя через всю длинную гостиную Арсенала, заполненную семьей и окружением, не обращая внимания даже на призыв мама́, а, может, в особенности на ее призыв, не смея взглянуть ей в лицо, поднялся по мраморной лестнице Арсенального каре в апартаменты, определенные для него и Володи в «квартирах» дворца.

Там он рухнул на кушетку и растер лицо. Сердце стучало от стыда за отца и боли за матушку. Сложнее всего давалось понять папа́ и примирить любовь к нему и обиду за такое гадкое отношение к матушке, ее унижение этими ничтожными связями, продиктованными неуемной отцовской похотью и страстью к женщинам; объяснить себе непонимание отцом всего ужаса по отношению к семье своего блудливого нрава – при всех его доброте, уме и честности в делах государственных, которые, напротив, вызывали гордость.

«Как хорошо было бы родиться в другой семье, – подумал Саша со всей страстностью. – И хорошо еще и потому, что все эти узкие обязанности положения мгновенно бы утратились в пользу свободы жить собственной желанной судьбою».

Участь в семье год от года казалась все тягостнее. Он не любил охоту, не любил строй, балы и войну, не любил политику и не выказывал терпения в учебе. Особенно балы, охота, строй и война виделись столь же невыносимыми, сколь и в их мире неизбежными.

Саша слыхал дворцовые притчи. Что и двоюродный дедушка Александр I, и родной дедушка Николай I – оба не вынесли груза этой роли правителей самой большой страны в мире, чьи границы требовалось беспрестанно охранять, а часто и расширять силою штыка, и что непереносимость этого груза и стала истинной причиной их преждевременной смерти.

Из придворных сплетен следовало, что Александр I, мол, настолько страстно грезил отречением, что его матушка Мария Федоровна в сердцах записала в дневнике разговор с сыном, который будто бы сказал: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающих мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «ура!», размахивая своей шапкой»¹⁴.

Александру I исполнилось двадцать четыре года, когда он взошел на трон вслед за убитым Павлом I «в окружении льстецов, женщин и интриг, но у него хватило сил на то, чтобы всегда оставаться человечным и благожелательным. Вначале он был привержен либеральным и конституционным идеям; направляя ими принципы управления, он искал изменений, полагая, что находил улучшения. Он предавался любви. Ему нравилась политика, но она не стала для него главным занятием. Он позволил вовлечь себя в войны и завоевания, хотя всячески стремился их избежать. Он искал славы и оваций либеральной Европы. Он даровал конституции Польше и завоеванной Финляндии, раздражая свой собственный народ и сея зерна оппозиции и недовольства у своих подданных. Затем он вернулся к принципам деспотизма, гипертрофированной религиозности, сектантским взглядам, мистицизму.

Недовольный настоящим, не уверенный в будущем, строгий к самому себе, он стал несчастливым, потерял вкус к жизни и к своему могуществу. Он умер в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»¹⁵.

Какие же русские цари не умирали «в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»? Лишь те, что покинули мир внезапно или не по своей воле. Прочие же скорбели, так и не решившись предпринять что-либо радикальное для предотвращения «бедствий»…

Дворцовые «знатоки» шептались, когда папа́ начал продвигать преобразования, что государь взваливает на себя непосильную и неблагодарную ношу реформатора в России и что даже его сильный и самодержавный отец Николай Павлович не вынес ярма власти и намеренно застудился под конец, делая в лютый мороз несколько подряд смотров в Манеже¹⁶, без шинели, будучи уже больным инфлюэнцей, дабы умереть и покончить со страданиями. И что он решил так не только и не столько из-за неудач армии под Севастополем и Евпаторией, а оттого, что эта судьба самодержца изначально тяготила и не переставала его тяготить все правление.

На следующий после вынужденного принятия присяги день, 14 декабря, Николай Павлович написал сестре: «Молись за меня Богу… Пожалей несчастного брата – жертву воли Божьей и двух своих братьев»¹⁷.

Посему напрасно, по мнению некоторых приближенных, включая фрейлину Тютчеву¹⁸, сестра дедушки великая княжна Мария Павловна обвинила лейб-медика и тайного советника императора Мартына Мартыновича Мандта в отравлении монарха, руководствуясь тем, что тот якобы шел на поправку в момент начала агонии и что затем запретил вскрытие¹⁹. Альковные аналитики молодого поколения считали, что если Николая Павловича и отравили, то с собственного согласия, и именно поэтому вскрытие он запретил.

Саша доверял размышлениям Анны Федоровны. Она казалась самым умным, образованным и честным человеком среди всех фрейлин недавно ушедшей из жизни бабушки Александры Федоровны. Не потому ли некоторые «прихлебатели» Тютчеву презирали?

Хотя поэт Федор Тютчев похлопотал за место для дочери, Тютчеву, «как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую»²⁰, в свою свиту выбрала мама́, причем исключительно по письмам к Карамзину, увидев в них состоятельное «литературное развитие»²¹.

Теперь с конца пятидесятых Анна Федоровна служила гувернанткой при «маленьких»: Даки, Геге и Пице[7].

Саша любил беседы с Тютчевой – сердечной, искренней и наблюдательной девушкой в этом сонме лицемерных, истеричных, ловких дам. Именно она всерьез задумалась о более глубоких причинах скоропостижного ухода из жизни дедушки Николая, помимо тех пустяковых, что муссировали прочие царедворцы и члены семьи:

«В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию. И тем не менее именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное величие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер»²².

Но принял смерть с величайшим спокойствием и достоинством, нередко повторяя при верном Бенкендорфе²³: «Меня охраняет сам Господь, если я больше не буду нужен России, он меня призовет»²⁴.

Ведь дедушка изначально не только не желал правления, но и уговаривал всячески старшего брата Константина Павловича не отрекаться и принять власть.

Когда Александр I (за два года до внезапной и таинственной смерти в Таганроге) подписал секретный Манифест, согласно которому обнародовалось отречение от трона Константина и назначение Николая Павловича наследником, тот, редко писавший в дневнике, на сей раз не удержался и записал: «Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения»²⁵.

А что же Константин Павлович, о котором мечтала всесильная гвардия, руками, ногами и шарфами которой совершались все предыдущие перевороты?

Гвардия требовала на трон Константина, ибо присвоила ему способности в либеральных начатках. Наполеоновские войны заставили историю громко кричать о необходимости реформ в России. Уже созрел заговор, который кончился восстанием декабристов на Сенатской площади. Сам Николай Павлович умолял брата взять трон и даже приказал гвардии присягнуть Константину, только узнав о смерти Александра в Таганроге.

Но Константин сбежал! Умчал в Варшаву, и никакие уговоры и письма, мольбы матери не заставили его ногу ступить в Петербург. Отказался возвращаться, даже чтобы прилюдно отречься, – так страшился, что его уговорят стать царем²⁶.

И дедушка Николай принял ношу, в тот же день вынужденный принять и вызов бунтовщиков. В день 13 декабря, когда Николай Павлович присягнул, ему принесли и конверт с сообщением о заговоре гвардейцев. И уже 14 декабря началось.

Тот день никто из взрослых членов семьи Романовых позабыть не смог. Страшная ночь навсегда отметила прекрасное лицо Александры Федоровны нервным тиком²⁷, с годами затихшим, но никогда полностью не излеченным, проявлявшимся особенно в минуты волнения. «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой»²⁸.

Спустя много лет, 14 июля 1839 года в день свадьбы ее дочери и внука Наполеона Бонапарта по Жозефине Богарне припадки Александры Федоровны повергли маркиза де Кюстина (колесившего в то время по России) в сострадание: тот принял конвульсии за признак чрезмерного волнения и усталости императрицы.

Не забыл тот день и маленький еще наследник – теперешний император Александр II.

И если почти всех предков постигла неожиданная судьба лишиться власти без согласия на то или, наоборот, принять под ответственность Россию, не желая того, то и над ним – Сашей – по злому стечению обстоятельств тоже могла посмеяться судьба.

Но Саше нравились красота и простота. И в самой простоте он находил красоту. «Все, что выходило из его ума, из его души – было просто, ясно и чисто. Можно, конечно, говорить, что это есть свойство детской души; что и для детей все представляется ясно, просто и чисто, и все, что не ясно, и не просто – им недоступно»²⁹.