Алиса Клима – Эмиссары. Фермион Марии (страница 5)
Перовский не находил ничего лучше, чем предлагать государю отменить для Саши уроки фортепиано и музыки, ввиду того, что тот в них не преуспевал и, по всей вероятности, музыку не любил.
Но как прискорбно было такое предположить! Вместо того, чтобы идти навстречу устремлениям Саши, который музыку страстно любил, но не находил в уроках радости. Зато сам освоил корнет-а-пистон и затем великолепно на нем играл46.
Перовский и, что самое грустное, родители находили самое простое неудачам Саши объяснение – лень, либо «несчастное непонимание состояния, в котором он находится». Знали бы, насколько это состояние он понимал!
Но зато всего того, чего Саша не мог снискать во взрослых, «он в изобилии обретал в старшем, нежно любимом брате. Соединяла его с ним и тесная дружба с первых детских лет, и общие им равно дорогие основные начала их миросозерцания. Оба они горели одинаковою любовью и к русской народности, и к русской старине; и в бесконечных задушевных беседах с глазу на глаз цесаревич передавал дорогому своему Саше все, что сам воспринял из богатой сокровищницы своего воспитания, от лучших русских умов, от светил отечественной науки. Они готовили его к тому, чтобы со временем с честью занимать Русский Престол, а он, как бы в предвидении никому неведомого будущего, насаждал в душе брата семена правды и добра, так пышно расцветшие в собственной душе его.
Когда только могли, братья были неразлучны. По воскресеньям Александр Александрович рано утром приходил пить чай к наследнику. После завтрака оба вместе ездили кататься на коньках в Таврическом саду. Иногда старший брат побуждал застенчивого и довольно необщительного младшего вместе с ним вращаться в дамском обществе.
Так, однажды завез он его к невестке своего попечителя графине Строгановой. «Не знаю, доволен ли был Александр Александрович тем, что его заставили делать визиты, – писал об этом случае полковник Рихтер47 государю. – Предвидя возражения с его стороны, Николай Александрович не предупредил его о сюрпризе, который ему готовился, а только у подъезда дома Строгановых объявил, что он собирается представить Александра Александровича графине. Возражать было поздно; Александр Александрович храбро вошел, faisant bonne mine à mauvais jeu[8]»48.
Саша вздохнул, поднялся с кушетки и подошел к старинному елисаветинскому зеркалу. Он тоскливо смотрел на свое отражение, скованный гнетущей действительностью. Как жаль, что в их мире не было возможно настоящее чудо, волшебство…
– Мопся[9], скорее в гостиную! – прокричал Володя, ворвавшись вихрем в комнату. – Мама́ приказала ужинать и ложиться спать. Завтра выезжаем рано! – И тут же умчался обратно вниз.
Выезжать следовало в любом случае: завтра наступал Рождественский сочельник, а двадцать пятого декабря, в Рождество отмечался праздник «Воспоминания избавления Церкви и державы Российския от нашествия французов и с ними двадесяти язык»49.
В Зимнем дворце по этому поводу проходил Рождественский парад, на который приглашались военные, имеющие серебряную медаль за кампанию 1812 года либо медаль за взятие Парижа. Парад проходил в Военной галерее и состоял из нескольких церемоний: grand défilé[10], литургии в Большой церкви Зимнего дворца, богослужения в Военной галерее и возвращения во внутренние апартаменты, сочетая, таким образом, религиозные и военные начала. Парад представлял этим уникальное зрелище: Рождественское шествие под военную музыку ветеранов Отечественной войны 1812–1814 годов с участием сводных команд от всех гвардейских полков, а впоследствии – и заслуженных ветеранов других военных кампаний.
До Крещения давно запланировали несметное количество визитов, выходов в театры и на балы, именины, разводы, прогулки и катание в Таврическом саду под присмотром Литвинова. Обеды, чаепития и всенощные с семьей, как и уроки, составляли дела обыденные. Вставали великие князья, за редким исключением, ежедневно не позднее семи утра.
Пришло время готовить подарки к Рождеству и Новому году. В семье не было принято дарить на Рождество дорогие подарки. Самыми ценными считались те, что созданы собственноручно.
Глава 2. Мари
В доме Апраксиных на Литейном не летали под потолком разве что престарелая графиня Лядова – подруга семьи и фрейлина Е. И. В., и пьяный ямщик графа Ивана Александровича Апраксина Захар, дремавший на черной лестнице.
У Апраксиных с конца октября гостили дальние московские родственники его жены Евдокии Николаевны – в девичестве Небольсиной, дочери предводителя московского дворянства, одного из богатейших сенаторов Москвы.
Еще по осени, по первому снегу, караваны повозок начинали стекаться из уездов в Петербург и Москву для участия в самом любимом развлечении знати России – балах.
Как и многие дворяне, граф Федор Ильич Стрельцов мечтал попасть на «ярмарку» лучших женихов и решить важное дело для семьи, осчастливленной пятью детьми, из которых пришла пора пристраивать восемнадцатилетнюю Ксению, но и завязывать узелки, как говорила старуха Лядова, на идущего вслед за ней Константина семнадцати лет и, хоть еще и совсем юную, но обещающую несговорчивый нрав, Мари.
Федор Ильич ежегодно тратился на приемы и благотворительность, потому как имел мягкое сердце и (в чем была уверена его жена Анна Андреевна), как и граф Апраксин, не умел не тратиться. И все откладывал дела семьи на потом.
В сентябре Анна Андреевна решилась и написала Апраксиной письмо с просьбой принять их в Петербурге и содействовать устройству жизни старших детей. Если «Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками»50, то Петербург славился женихами, как Волга осетрами.
Апраксины незамедлительно выразили радость, так как имели репутацию людей расточительных и гостеприимных. Да и сами имели двух дочерей Машу и Дуню, которым уже тоже минуло восемнадцать и четырнадцать соответственно, и сочувствовали заботам Стрельцовых.
Лядова и Апраксина похлопотали и вскоре обрадовали семейство Стрельцовых, что пора готовиться к выезду: их пригласят на Рождественский бал к Шереметевым, где будет государь; а младшим детям после Нового года посчастливится попасть на подростковый бал к Шуваловым, куда, не исключено, также может заехать сам государь, любивший веселые и непринужденные праздники и маскарады Шуваловых в прелестном дворце Нарышкиных на углу Фонтанки и Итальянской улицы. Балы, отмеченные государевым визитом, получали высший статус. Там собирались самые заманчивые женихи и невесты.
Анна Андреевна всецело доверилась Лядовой и Апраксиным, ибо (в отличие от Москвы) в Петербурге приглашения доставлялись нарочно, а не требовали визитов. А бумага действовала умиротворяюще на беднеющего из года в год Федора Ильича. Все ж какая-никакая, а гарантия.
Еще в том году он заложил мызу на Псковщине и снарядил обоз в Петербург. Денег на это хватало, а все прочее было непонятно на что промотано. Анна Андреевна теперь уже не терзалась из-за возможной потери имения, потому как либеральные деяния государя ставили под сомнение возможность получать прежние доходы с наделов. Реформы не разлучали помещиков и крестьян окончательно, но подвели черту под давно начавшей разлагаться старой усадебной жизнью.
Весь ноябрь и даже часть октября шли приемы и приготовления к важным выходам в свет столицы: шились наряды, тратились средства, а младшие дети получали много радостей от казусов, новых знакомств, прогулок и визитов к забавным петербургским снобам.
Шитье дамского гардероба составляло чуть ли не главную часть издержек, так как в моду вошли кринолины, и на юбки уходили несметные сажени ткани.
Няня Мари, Алевтина, в которой набожность, как в любом русском человеке, уживалась с суеверием, нашептала Анне Андреевне вскоре после приезда к Апраксиным, что в Петербурге можно гораздо дешевле закупаться на Фоминой неделе.
Но она начиналась после Пасхи!
И графиня Апраксина с Анной Андреевной и Лядовой ездили и в «Лионские ткани», и в шляпный бутик
«Все, что рассеяно во множестве разнородных магазинов и лавок, все изделия различных фабрик и промышленности, находятся здесь в лучшем виде, лучшей доброты. От драгоценных камней до простой глины, от платины до железа, от бархату до простой байки, от шелковых материй до ситцу, все постепенности богатства, искусства и промышленности»53 можно было найти у Кохуна «в разнообразных видах и превращениях»54.
Апраксина считала обязательным условием приобщение к Петербургу «московских провинциалов» через эти приятные в ее разумении траты: надо понимать – сам покойный государь Николай I покупал у Кохуна рождественские подарки для своей семьи. Тут заказывали материалы для балетных постановок великого Мариу́са Петипа́!55
Анна Андреевна, вздыхая, расставалась с деньгами, так как в ее уме «сходная цена» никак не сходилась ни с падающими доходами, ни с возрастающими долгами семьи, но платила с хрупкой улыбкой на бледном лице в надежде помочь этими тратами устроить жизнь детям.
Передвижение по зимнему Петербургу оказалось куда приятнее, чем по осеннему, невзирая на внезапные порывы северного ветра: на улицах более не мешала чавкающая, вязкая грязь, перемешанная с навозом, и при всей неровности мощеных путей перекатываться по их волнам в санях ощущалось куда приятнее тряски в теплое время.