Алиса Ханцис – И вянут розы в зной январский (страница 6)
Время уже перевалило за полдень, когда в магазин протиснулся бочком незнакомый джентльмен средних лет. Подошел к прилавку, чуть конфузясь; близоруко повел глазами вокруг.
– Могу ли я видеть мистера Вейра?
– К вашим услугам, – ответил Джеффри.
– Нет, простите. Я ищу…
– Моего отца, должно быть?
Тот, спасенный, кивнул. Как заяц, подумал Джеффри с неодобрением.
– Сожалею, но он в отъезде. Могу я что-нибудь передать?
– Да, конечно, – заволновался визитер и полез в карман жилета. – Вот…
Он положил на прилавок небольшой предмет, завернутый в носовой платок. Это были мужские часы. Золотой корпус с тисненым орнаментом; судя по толщине цепи и качеству золота – местная работа. Сделаны не вчера, хотя наверняка возраст трудно определить: им может быть как десять лет, так и пятьдесят. Вряд ли больше.
– Передайте ему… Он должен знать.
Джеффри кивнул.
– Да, и еще… Не подскажете, где тут у вас туристическое бюро?
– Охотно. Сейчас направо до первого большого перекрестка, там опять направо до мэрии и через дорогу. Не ошибетесь.
Не без облегчения спровадив гонца (чем-то тягостным веяло от него, и это «что-то» было сейчас совсем некстати), Джеффри надел шляпу и вышел на улицу. Летний день был в разгаре, переполненные трамваи катили один за другим. Он подумал о сестре. Какая там сейчас погода, в Дейлсфорде? Приятная, должно быть; в самый раз для отдыха. Он пересек улицу и замедлил шаг перед белым фасадом кафе «Кристалл». Ванесса любила обедать здесь, рядом с магазином, чтобы не тратить лишнего времени; но ведь сегодня ему необязательно идти именно сюда. Разве мало хороших мест, хранящих особенный (парижский, мог бы он сказать, если бы хоть раз был в Париже) дух? Да и просто прогуляться – чем не повод? Заглянуть в Квартал10, где фланируют модницы, исподтишка разглядывая друг друга. Приезжие из Лондона морщат нос и упрекают местных в отсутствии вкуса; но это всего лишь повод, чтобы осадить выскочек. Мало кому нравится думать, что на задворках Империи есть место, которое вчера было скопищем деревянных хибар, а сегодня – вот вам, пожалуйста: «Королева юга», «Великолепный Мельбурн». Роскошные здания, французские бульвары – какой город Федерации может похвастаться подобным? Чем ответят сиднейцы? Их только и хватает на то, чтобы строчить завистливые пасквили в своем «Бюллетене».
Легконогий Меркурий парил над крышей редакции «Эйдж» – воплощенная метафора Мельбурна: молодого, современного и полного сил. Проходя мимо одной из витрин, Джеффри кинул в нее беглый взгляд и, отразившись, весело подмигнул себе.
Этот город, ладно скроенный Ходдлом11 и сшитый теми, кто не считал денег, сидел на нем, как влитой.
4. Праран
«Рыба, рыба!» – две тягучие ноты, вверх и вниз, раздавались по улице. Носильщик был китайцем, и слово выходило у него смешно. Низенький, с коричневым сморщенным лицом и раздвоенной, точно русалочий хвост, бородкой, он вызывал одновременно и любопытство, и недоверие. Последнее Делия едва ли могла сама для себя объяснить, но все-таки втайне радовалась, что не нужно подходить к нему: рыбу Агата привыкла брать на рынке, у одной и той же торговки, и привычкам изменять не любила. Мясник, булочник и молочник доставляли на дом; зеленщик тоже, но зеленщика Агата подозревала в недобросовестности, а на рынке знала место, где фрукты всегда свежее, чем у других. Делия и не думала прежде, что сестра может быть такой. Погруженная в бесконечное шитье в родительском доме, здесь она без устали сновала по комнатам, то прибираясь, то стряпая, и все дела у нее спорились. Один момент засел в памяти особенно; Делия тогда заглянула на кухню, что-то спросить. Агата разделывала мясо – точными, сильными движениями; руки ее были в крови. Нож стучал по доске, уверенно и весомо, и легко сдавалась под этим натиском алая плоть («Запомни: хорошее мясо должно быть именно такого цвета. Если оно бледно-розовое – животное болело, если темно-лиловое – умерло с кровью внутри»). Именно тогда, а не на пристани, Делия увидела, как изменилась сестра, какой целительной оказалась для нее вольная жизнь. Роль хозяйки дома была ей на редкость к лицу, и это подтверждало много раз обдуманное: только замужним доступна полнота жизни, только свобода дает счастье. Ей самой, правда, тоже перепал кусочек этой свободы, но незаслуженность, «ненастоящесть» подарка снижало его ценность. При каждом беглом взгляде на улице ей мерещилось, будто все знают о том, что она не замужем и одна слоняется по городу. Поэтому оживленные кварталы она миновала почти бегом, не замечая ни движения вокруг, ни витрин, только «Рыба, рыба!» – неслось издалека, но вот уже и оно стихло, и объяли ее звуки и запахи большого рынка.
Сколько здесь всего! Живые куры трясут бородками, вылупив бессмысленные желтые глаза. Копошатся в клетках утята. В цветочных рядах пахнет райским садом, а в зеленных громоздятся пирамиды из ананасов, будто выстроенные для какого-то невиданного культа, и яблоки светятся изнутри, как китайские фонарики. Рядом лежат огромные грозди бананов – хочется носом в них зарыться, до того восхитителен запах. Но вместо этого натягиваешь, как костюм, Агатину деловитость, и выбираешь, щупаешь – прозаическую репу и морковь, пучок петрушки, несколько персиков; придирчиво смотришь на весы, готовая, если надо, решительным голосом восстать. Торговка критически осматривает ее в ответ – должно быть, плохо сидит уверенность с чужого плеча – однако же отпускает с миром. За содержимое корзинки не придется краснеть, и можно с воодушевлением идти дальше. Полдюжины яиц; серебристый лещ с брезгливо-высокомерным выражением на морде («Смотри, чтобы глаза были яркими и выпуклыми», – твердила Агата, снаряжая сестру, а ей хотелось прыснуть, до того эти физиономии напоминали их лонсестонского соседа, вечно оттопыривавшего губу). Шум стоит такой, что приходится почти кричать. Толстые влажные пальцы, перепачканные чешуей, ловко слизывают монету с ее ладони, и теперь впереди – неблизкий путь домой, пока еще новый и оттого не очень утомительный.
На Чапел-стрит стоял трамвай – «красный», тот самый, на который Агата наказывала не садиться, когда едешь из Сити. Удобно, что маршруты различаются по цветам табличек – не заблудишься. Да и просто приятно на них смотреть: такие яркие, и рекламы на их боках меньше, чем в Хобарте, где едва ли не каждый трамвай призывал покупать пиво «Каскад». В погожий день, должно быть, приятно ездить в открытом вагоне, где обдувает ветерок; но Агата говорит, что девушки не должны туда садиться.
Водитель, завидев ее с тяжелой корзинкой, помахал рукой – мол, подождет, но она, улыбнувшись, показала, что ей в другую сторону, и зашагала, все еще облаченная в Агатину энергичность, будто ничего не весила объемистая корзина. А она весила, и ныли – с самого понедельника! – плечи и руки после стирки. Как сестра справлялась бы одна? Уму непостижимо!
День обещал быть приятным: после череды дождей стало прохладней, но не настолько, чтобы мерзнуть всерьез. Белоснежное кружево выстилало небо, и чем ближе к бульвару, тем сильнее пахло морем. За несколько кварталов до дома Делия остановилась передохнуть. Понюхала цветы, свисавшие из чьего-то палисадника; послушала, как черно-белая ворона выводит теплым альтом свою сложную, с трелями и руладами, арию – чуть манерно, как истинная примадонна, вытягивая шейку. В пустынных переулках свобода уже не тяготила, и хотелось просто так бродить, заглядывая украдкой в чужие жизни – у кого во дворе стоит коляска со спящим младенцем, кто читает, сидя на веранде, из чьих окон доносится призывный стук тарелок… Это напомнило ей, что от завтрака прошло уже немало времени, и пора идти, тем более что дел сегодня невпроворот.
Тенистая, усаженная вязами улочка, где они теперь жили, нравилась Делии больше, чем сам дом. У него было одно главное достоинство – скромные размеры: куда проще вымыть пол в трех комнатах, чем, к примеру, в пяти. А ведь совсем недавно она и не задумывалась, как существует дом! Он жил как будто сам по себе, их дом в Лонсестоне; тикали часы, что-то носилось из конца в конец, мылось, чистилось, накрывалось. Шуршали крахмальные фартучки служанок. Топали пациенты внизу, и их тревожный, неразборчивый полушепот-полушелест поднимался к ней, свесившейся через перила, как дым от сожженных листьев. Дом был похож на корабль, плывущий на другой конец света, в Европу: пассажир знает, что где-то под палубами крутятся сложные машины, кочегары бросают уголь в топку, кок готовит обед, и Бог знает что еще происходит там; но пассажиру ничего не остается, кроме как праздно довериться судну и коротать время в нехитрых занятиях. И вот она готовила пудинги и желе, играла этюды Черни, а по вечерам вышивала, когда вся семья собиралась в гостиной. Отец читал газеты и медицинские журналы, вслух возмущаясь, когда ему что-то в них не нравилось. Миссис Фоссетт, если не была