Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 3)
ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
– Алиса Андреевна, вы меня слышите?
Голос пробился сквозь шум дождя за окном. Я моргнула, возвращаясь из воспоминаний в реальность.
Передо мной был не обшарпанный потолок больницы, а панорамное остекление двадцать пятого этажа башни "Федерация". За окном расстилалась Москва – серая, дождливая, но покорная. Я сидела в кресле из итальянской кожи за столом из массива дуба. На мне был не больничный халат, а костюм от
Напротив сидел финансовый директор моего агентства, Петр Ильич. Он нервно теребил дужку очков.
– Алиса Андреевна? – повторил он осторожно. – Мы обсуждали бюджет на квартал. У нас кассовый разрыв из-за задержки оплаты от "Газпром-Медиа". Нужно либо резать косты, либо…
– Либо брать новый крупный проект, – закончила я за него. Мой голос звучал ровно, холодно. В нем не было и намека на ту испуганную девочку, которой я была пять лет назад. – Резать расходы мы не будем. Я не уволю ни одного сотрудника перед Новым годом.
– Но, Алиса Андреевна, риски…
– Я знаю о рисках, Петр Ильич. Я живу рисками.
Я встала и подошла к окну. Москва лежала внизу, пронизанная артериями проспектов. Мой город. Я завоевала его. Зубами выгрызла свое место под солнцем. Сначала было тяжело. Адски тяжело. Ломбард, съемная "однушка" в Бирюлево, работа фрилансером по ночам, пока Миша спал в коляске на балконе. Я писала сценарии для дешевых свадеб, организовывала детские праздники в торговых центрах в костюме феи…
Но я не сдалась. Гнев был моим топливом. Каждая бессонная ночь, каждый рубль, отложенный на памперсы, приближали меня к цели. Через два года я открыла свое агентство. Через три – мы вошли в топ-10 по Москве. Теперь "Phoenix Events" – это бренд. Мы делаем события для олигархов, звезд и корпораций.
Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Жесткая линия челюсти. Взгляд, который научился не выражать ничего, кроме вежливого интереса. Волосы, собранные в строгий узел – ни один волосок не выбьется. Я стала "Железной леди". Той самой сукой, которой пугают стажеров.
Но только я знала, что за этой броней все еще живет страх. Страх за него.
Я перевела взгляд на рамку с фотографией, стоящую на краю стола, развернутую так, чтобы видела только я. Миша. Ему пять. У него темные вихры, которые невозможно усмирить расческой, и серьезный взгляд исподлобья. Он – копия Глеба. Каждый день, глядя на сына, я вижу человека, который уничтожил меня. И каждый день я люблю сына сильнее жизни. Это мой парадокс. Мой личный ад и мой рай.
Телефон на столе глухо завибрировал, прерывая совещание. Я бросила взгляд на экран.
Сердце пропустило удар. Рефлекс сработал мгновенно: холод в животе, выброс адреналина. С Мишей что-то случилось.
– Совещание окончено, – бросила я Петру Ильичу, хватая телефон. – Все свободны.
– Но бюджет… – начал было он.
– Я сказала: свободны!
Он вылетел из кабинета пулей. Я нажала "Принять вызов".
– Да? – мой голос был резким.
– Алиса Андреевна… – голос воспитательницы, Марии Сергеевны, дрожал. – Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Миша… Миша подрался.
Я выдохнула, прикрывая глаза. Подрался. Живой. Целый. Просто драка. – С кем? Кто начал? – спросила я, уже накидывая пальто. Одной рукой я подхватила сумку, другой держала телефон.
– С новеньким мальчиком, Артемом. Артем… ну, он сказал что-то обидное про то, что у Миши нет папы. Что он "безотцовщина". Миша ударил его машинкой. Разбил бровь. Кровь, крики… Но самое плохое не это.
– Что может быть хуже? – я уже бежала к лифту, цокая каблуками по мрамору коридора.
– Папа этого Артема… он очень влиятельный человек. Он сейчас здесь. Он кричит. Он требует исключения Миши, грозит судом, опекой… Он в ярости, Алиса Андреевна. Вам лучше поторопиться.
– Я буду через двадцать минут, – отчеканила я. – Никого к моему сыну не подпускать. Если этот "влиятельный папаша" хоть пальцем тронет Мишу, я его уничтожу.
Я нажала кнопку отбоя и вошла в лифт. Опека. Суд. Этого я боялась больше всего. Мой статус матери-одиночки был моим слабым местом. Любая проверка, любой скандал могли привлечь внимание. Внимание тех, от кого я скрывалась пять лет.
Если Глеб узнает… Нет. Он не узнает. Я этого не допущу.
Я вылетела на подземную парковку. Мой белый
Я вырулила на проспект, вдавливая педаль газа.
Детский сад "Маленький Гений" был элитным заведением за высоким забором. Охрана, камеры, английский с носителями. Я платила за это баснословные деньги, чтобы мой сын был в безопасности. Видимо, безопасности за деньги не купишь.
Я припарковалась прямо у входа, игнорируя разметку. Выскочила из машины, поправляя пальто. Ветер ударил в лицо, но я шла как танк.
В холле детского сада было тихо, но напряжение висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом. Я услышала голоса из кабинета заведующей. Один голос – женский, оправдывающийся. Заведующая. Второй – мужской. Низкий, рокочущий, властный.
– Меня не волнует, кто его мать! – гремел мужской голос. – Этот дикарь разбил лицо моему сыну! В моем саду – а я, напомню вам, главный спонсор, – таких инцидентов быть не должно! Гнать их в шею! Или я закрою вашу лавочку к чертям!
Я замерла у двери. Рука, потянувшаяся к ручке, застыла в воздухе. Этот тембр. Эти интонации. Эти рубленые фразы. Холод, страшнее того, ноябрьского, сковал позвоночник.
Нет. Не может быть. Это галлюцинация. Это мой кошмар ожил. В Москве двенадцать миллионов человек. Шанс встретить его – один на миллион.
Я толкнула дверь. Резко. Наотмашь. Отступать было некуда.
Кабинет был просторным. В углу, на диванчике, сидел Миша. Его рубашка была выбилась из брюк, на коленке – грязное пятно, под глазом наливался синяк. Он сжимал в руках игрушечный трансформер, глядя в пол. Но он не плакал. Он был моим сыном.
В центре комнаты, спиной ко мне, стоял мужчина. Широкие плечи, обтянутые тканью дорогого пиджака. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Он нависал над столом бедной заведующей, как скала.
– Что здесь происходит? – мой голос прозвучал ледяным хлыстом.
Мужчина замер на полуслове. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно обернулся.
Наши взгляды встретились.
Глеб Арский. Постаревший, ставший еще более жестким, еще более опасным. В его глазах на долю секунды мелькнуло узнавание, смешанное с неверием. Как будто он увидел призрака.
– Алиса? – выдохнул он.
Время остановилось. И в этой тишине, звенящей от напряжения, раздался звонкий голос моего сына: – Мама!
Миша соскочил с дивана и бросился ко мне, обнимая за ноги. Глеб перевел взгляд на мальчика. На его темные вихры. На его серые глаза, которые сейчас смотрели на "дядю" с точно таким же выражением упрямой злости, какое было у самого Глеба.
Глеб побледнел. Я видела, как краска отлила от его лица. Он смотрел на Мишу. Потом на меня. Потом снова на Мишу. В его мозгу складывался пазл. Страшный пазл.
– Чей… – голос Глеба сел. Он шагнул к нам. – Чей это ребенок, Алиса?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и густой, как нефтяное пятно.
– Чей это ребенок, Алиса?
Глеб не кричал. Он произнес это тихо, почти вкрадчиво, но от этого тона у меня внутри все смерзлось. Так говорят с врагом перед тем, как нажать на курок.
Я чувствовала, как маленькие ладошки Миши сжимают ткань моих брюк. Он прижался ко мне всем телом, ища защиты. Мой сын. Моя плоть и кровь. Живое доказательство того, что Глеб Арский – не просто мерзавец, а слепой глупец.
Пять лет назад он уничтожил меня одной фразой.
Время растянулось. Я слышала каждый звук: тиканье дешевых часов на стене, испуганное дыхание заведующей, шум крови в собственных ушах, похожий на грохот прибоя.
Нужно отвечать. Молчание – это признание. Я должна солгать. Солгать так виртуозно, чтобы Станиславский на том свете зааплодировал. От этой лжи зависит жизнь моего сына. Если Глеб узнает правду – он отберет Мишу. Не из любви. Из принципа. Из чувства собственничества. Он уничтожит мой мир во второй раз, и теперь я не восстановлюсь.
Я сделала глубокий, медленный вдох, загоняя панику в самый дальний угол сознания. Надела маску. Ту самую, которую я ношу на переговорах с акулами бизнеса.
– Мой, – ответила я. Мой голос прозвучал ровно, холодно, с легкой ноткой раздражения. Словно он спросил глупость. – А что, Глеб Викторович, у вас проблемы со зрением? Или с арифметикой?
Глеб сузил глаза. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его тень накрыла нас с Мишей. Он не смотрел на меня. Он смотрел на мальчика.
Он сканировал его лицо. Жадно. Въедливо. Серые глаза встретились с серыми. Это был момент истины. Генетика – вещь упрямая, её не спрячешь за дорогой одеждой. Форма подбородка. Линия бровей. Упрямый наклон головы. Миша был маленькой ксерокопией Глеба, только с моими губами.
Я молилась всем богам, чтобы Глеб не увидел этого. Чтобы его эго, раздутое до размеров вселенной, ослепило его.