Алиса Горислав – Пришлица (страница 6)

И она не столь уж сомневалась, что, вероятно, вир-каттьыны попросит помощи. Хотел бы убить – убил бы ещё при подступах к безымянному городу, незачем ждать, когда они окажутся в её маленьком кусочке пространства, где силы фактически равны. Всем от неё вечно что-то нужно.

– Продолжай, я вся внимание, – Авья кивнула.

– Есть такой, наверняка очередной на твоём пути, культ, или секта, или клан, или сборище обезумевших чародеев, вступивших обеими ногами в тьму и павших в сьӧд. Они называют себя гажтӧм-тӧдны – ведатели мрака, и звучит, согласен, очень уж претенциозно, – он хмыкнул и скрестил руки на груди, прижав к себе дневники охотника. – Их много. Не скажу, сколько точно, но я знаю больше шести десятков прислужников разного ранга и разной силы, и одному мне не справиться.

Вот оно что.

– Неужто благородный вир-каттьыны спасает человечий мир? – не удержалась Авья от сдержанной колкости. – В чём твой интерес? И зачем тебе именно я?

– Месть, – отрезал он. – Мне потребуется помощь аддзысь, пусть и даже водиться с представителями вашего племени мне не слишком уж хочется. Однако, насколько вижу, ты не затронута нисколько сьӧдом, что редкость в наше время, – и добавил, коротко, сухо и скупо: – Что ты желаешь взамен? Проси обо всём.

Авья молчала.

Что она могла попросить у прядильщика крови, чтобы не ошибиться? Его крови? Его тайны и секреты? Помощь взамен? Всего и сразу?

– Дай мне клятву, что выполнишь любую мою просьбу, когда наш путь закончится, – глухо проговорила она. – Руку.

Видимо, Кимӧ настолько желал мести, что руку протянул; она крепко схватила его и подивилась на миг, насколько горячая у него ладонь: ей отчего-то казалось, что вир-каттьыны должны быть холоднее самой смерти, но он едва ли не пылал. Авья взялась за Вундан и сделала два надреза на своей ладони и на его – так, что переплеталась кровь.

– Клянись.

– Я, Кимӧ, клянусь на крови и жизни, что выполню любую просьбу аддзысь Авьи, едва каждый гажтӧм-тӧдны умрёт.

– Я, Авья, принимаю клятву Кимӧ.

Ладонь обожгло нестерпимым пламенем: клятва принята.

Человеколось

От некогда существовавшей деревни остались лишь чёрные от въевшейся копоти глиняные, потрескавшиеся и частично осыпавшиеся, печи посреди унылого серого поля, ровного, насколько глаз хватало, и на горизонте превратившегося в непроглядный тёмный лес. Выжженная земля всё ещё вяло похрустывала под ногами; как будто покрытое пылью, поле словно не знало ветров с тех пор, как здесь прошла война, о которой Кимӧ рассказывал мало и будто бы неохотно, а потому Авья не настаивала. Она не знала этого мира: Кимӧ пришлось долго описывать ей место, запомнившееся ему особенно ярко – так, чтобы пересказать, чтобы и Авья сумела живо вообразить; ей и прежде доводилось видеть разрушенные и обугленные деревни, но сожжённые настолько без остатка – нет.

Пепел шелестел снегом под ногами, пока они брели прочь от печальных останков домов. Сюда никто не возвращался и, скорее всего, никогда не вернётся: даже дышать тут было липко и противно, до удушливого сложно и тяжело, и Авья кожей ощущала следы особо скверной магии; возможно, жителей принесли в жертву – да так, что призраков или обломков душ не осталось.

Пустота и тишь, серость, блеклость, забытье.

Некому и некуда вернуться.

– Кто с кем воюет? – наконец, решилась спросить Авья. – И почему?

Кимӧ дёрнул плечами и сплюнул с отвращением:

– Сюда пришли мрази, ведомые своим безумным корольком и поддерживаемые силами гажтӧм-тӧдны, чтобы убивать во имя своей больной веры, построенной на людоедстве и сожжении живьём. В них ничего не осталось из того, что ты могла бы назвать людским, если веришь в существование светлого и доброго. Их цель – разверзнуть в небесах врата для повзьӧм-айка и уничтожить всё живое… Так что война тут идёт всех против всех.

Кто такие повзьӧм-айка, Авья знала хорошо; пожалуй, даже слишком, чтобы не чувствовать кончиками пальцев, как близок этот несчастный мир к тому, чтобы провалиться в бездну полного хаоса. Она порой ускользала за мгновения до распада из таких мест; и вход туда закрывался навечно: оставаясь в здравом уме, Авья не рискнула бы являться на грубые обломки мироздания, где пляшут и смеются космические тени, пока не высосут тлеющие остатки жизни и не отбросят в сторону, будто яблочный огрызок, чтобы после наброситься на следующий.

И служители повзьӧм-айка для неё – не диковинка, впервые увиденная: во всех мирах обитало, порой таясь, порой – не особо, множество презренной грязи; встретив таких, она старалась порезать их на столь мелкие кусочки, что ни одним заклинанием не собрать воедино те жалкие кровавые ошмётки, что оставались после её работы, а души их, поганые и осквернённые, нещадно кромсала, напитывая Вундан. Кимӧ мог оскорблять её, уравнивая с сьӧд-аддзысь, но кто ещё защитит бренные островки жизни от ходящих за околицей кошмаров? Вир-каттьыны, по всей видимости.

– И они ещё не?

– Они ещё не, – кивнул Кимӧ. – Но близки. Думаю, ты чувствуешь.

Странно, если бы нет.

– Значит, ты хочешь стать спасителем мира?

Но Кимӧ не ответил на её выпад, только схватил за руку, притянул резко к себе и шепнул на ухо, тихо-тихо:

– Скоро мы выйдем к городу, от которого остались лишь скелеты брошенных домов. Но мы не выходим на дорогу, не заходим глубоко в лес и стараемся идти опушкой.

– Почему? – едва шевеля губами, спросила Авья.

– Где-то ходит порченный человеколось. Я чую его.

– Далеко?

Это было единственное, что её интересовало.

Вопреки представлениям несведущих простецов, люделоси не были аддзысь; они владели магией, общались с духами и прочими сущностями разной степени сомнительности, слышали мир вокруг и знали многое, но разница заключалась в том, будущие люделоси, некогда туны или тöдысь, рождались такими, склонными к колдовству (за счёт ли внутренних сил или избрания духами-помощниками, не столь важно), а аддзысь проходили специальные обряды, чтобы обрести свои силы. Аддзысь становились одиночками, а люделоси, пусть и жили в уединении, всегда находились близко к людям; многие и вовсе становились во главе поселений – либо же подле более приземлённых лидеров, не связанных с потусторонним. Авья многих из них знала – и знала, что ставшие люделосями тöдысь, при всём своём могуществе, невероятно уязвимы для порчи.

– Достаточно близко, чтобы я ощущал его, но недостаточно близко, чтобы он ощутил нас. Думаю, порядка… десяти вёрст, не больше.

Чутьё у вир-каттьыны невероятно острое – если только Кимӧ не решил её запугать и если в самом деле чует на таком расстоянии.

Авья кивнула:

– Веди.

Выжженное, по-кладбищенски тихое поле осталось позади; Кимӧ шёл, изредка оглядываясь на свою спутницу, как проверял, не ушла ли она дальше положенного. Под ногами хрустко прогибалась, рассыпаясь прахом, хвоя – Авья даже прикрыла на миг глаза, вспоминая, как дивно утопают босые ступни в размягчённой осенней хвое, как чудно идти, вдыхая ароматы древних сосен, и как отрадно наступить в ледяной извилистый ручеёк журчливо размывающий глинистые склоны своего русла.

Но здесь было не так, и опушка – не светлее и радостнее леса, в глубины которого Кимӧ не повёл её, опасаясь порочных. Искалеченные, по-змеиному извёрнутые деревья, на чьих измятых, морщинистых, иссохших стволах будто проступали увечные лики забытых божеств, не без причин похороненных под эонами времени. Эти деревья напоминали ей барельефы в первозданных шойнах и керку, потерянных тысячелетия назад глубоко под землёй; Авья спускалась в глубины, где никогда не видели солнца, и зрела места, существовавшие до начала времён, где рассматривала азоические фрески, выложенные причудливыми камнями и повествующие о ритуалах столь гадких, что даже от каменных их изображений будто шёл гнилостный смрад скверны. Она, не оглядываясь, шла следом – только украдкой присмотрелась к дороге; понимала, что не пошли, ведь так будет их проще заметить, но и взрытая, как ранами, земля, размокнувшая после дождя, не выглядела проще, чем идти шаг в шаг за проводником, стараясь не задевать лишний раз цепкий жухлый кустарник и не ломать хрустко тонкие веточки.

Они приближались к городу – вернее, к тому, что от него осталось; и осталось, судя по запаху, немного. Пахло удушливо застарелой затхлостью; а что могло сгнить и стлеть, уже сгнившее, истлевшее и изъеденное зверьём, но Авья была готова увидеть. Чем скорее приближались они, тем нестерпимее становилась ломота в костях; она шепнула свистяще:

– Подожди меня. Я сейчас…

Вышитый василёк смотрелся серым, а не насыщенным синим, на бездонной сумке, из которой Авья извлекла тинктуру, изготовленную по собственному рецепту и должную ослаблять воздействие злонамеренного колдовства; горькая и маслянистая, она не лезла в горло, но, сдерживая рвотный позыв, Авья проглотила снадобье. Кем бы ни были тамошние колдуны, а своих врагов они знали отлично.

– Легче?

– Гораздо, – Авья гулко кашлянула.

– Стоило подумать, что они защитились, – Кимӧ покачал головой. – Прости.

– Сама тоже молодец, – отмахнулась она, лишь бы не показать сбившего с толку собственного же смущения столь внезапным и тихим, на грани слышимости, извинением. – Это… не самое частое явление. Сравнительно редкое.

Но и раскрывать все тайны запутанных магических сношений адззысь она не собиралась тоже, пусть и Кимӧ глядел на неё испытывающе, в ожидании; да безмолвный обмен взглядами долго не продлился: Кимӧ вышел на дорогу, Авья – следом. От города остались каменно-деревянные остовы домов, и даже падальщики оставили это место, даже пыльнокрылые вороны, эти беспринципные трупоеды-мусорщики, брезговали: на подгнивших межэтажных балках висели, не качаясь, скелеты – взрослые и детские, мужские и женские.