Алиса Горислав – Пришлица (страница 4)

– Что ты от меня хочешь? – без околичностей спросила Авья, развернувшись к нему лицом, но так и не сняв наглазник. – Зачем преследуешь?

– Обещал, что ждать стану, – напомнил он. А после, как в нерешительности, признался: – Позволишь пойти с тобой? Я пригожусь тебе к скитаниях.

Авья не стала спрашивать, с чего он взял, что она скиталица: очевидно, что в безымянный город не приходят просто так, выйдя на поле поработать или на луга – скот выпасти, а потому помолчала немного вместо, обдумывая ответ.

– Я привыкла быть одна, – отрезала она грубее, чем стоило бы, пожалуй, но отсутствие привычки говорить с людьми (и нелюдьми) сделало своё коварное дело: если в безымянном городе она боялась попасть в ловушку среди многих, то теперь, когда они остались тет-а-тет, ощущала себя увереннее. – Чем ты мне полезен можешь быть?

А Кимӧ не растерялся:

– Чем пожелаешь. Я, как говорят у вас, и швец, и жнец, и на дуде игрец: и магия мне не чужая, и не жалуюсь я часто, и к смерти привычен, и тайные места наподобие этого знаю, – он кивнул в сторону оставшегося далеко позади безымянного города, – и развлечь историей сумею, их у меня много.

Но она спросила прямо:

– Кто ты такой?

Он не ответил сразу.

– Вир-каттьыны, так называли меня в родном мире, – примирительно поднял Кимӧ руки, показывая, что не готовится напасть ненароком. – Если ты…

– Я знаю, что они такое.

Точное в таком случае у него имя – сокращение от порчи.

И хотя ей не доводилось встречать лично такую редкость, Авья знала пусть не всё про них, как заправская охотница на нечисть, но ведала об их существовании по книгам и разговорам со странниками, пришедшими из неведомых миров и после исчезнувших во мраке. Описывали обыкновенно вир-каттьыны как могучих чудищ, выпивающих досуха людей и оставляющей после себя хаос, разрушения и смерть; рассказывали о них исключительно шёпотом, боясь, что кровопийца явится на это слово и, потревоженный и недовольный, расправится особенно жестоко с незадачливыми призывателями, нарушившими его вечный ледяной покой.

– Кто, – не стал он спорить, но вежливо поправил. – И кровь твою пить не стану: аддзысью потравлюсь.

– Но съешь других.

– Так ли это тебя волнует? – он усмехнулся. – Сколькими жизнями ты пожертвовала, чтобы оказаться здесь, заклинательница? Твои руки – по локоть, если не по самые плечи, в крови, как и мои. Так чем ты отлична от меня? Тем, что льёшь кровь вопреки природе, а не из-за?

Кимӧ был раздражающе прав, и Авья поджала недовольно губы. Он объяснил, кто таков, что ему надо, чем могущ быть полезен в приключениях; но она не любила ни людей, ни нелюдей и не нашла ни одной причины согласиться. Выбравшая годы назад одиночество наполовину добровольно, наполовину – принуждённо, она страшилась поверить кому-то.

– Почему я должна довериться тебе?

– У тебя нет причин, но ты можешь дать мне шанс. Можешь согласиться – и я расскажу тебе о дивных местах, где бывал сам и где не ступала твоя нога, и стану твоим проводником по новым мирам. Не самый дурной обмен, не так ли?

Авья не помнила, когда в последний раз путешествовала не с временными попутчиками в местах таких, где остаться в одиночестве – последнее, чего стоит добиваться, но с постоянными спутниками, как предлагал Кимӧ, она прежде не имела дела.

И всё-таки…

– Идём. Но я не гарантирую, что ты сможешь пройти сейчас за мной.

Кимӧ улыбнулся, но она уже отвернулась.

Как сказал Проводник древностей? Представить место, в которое хочешь попасть, во всех деталях, какие только сумеешь вытащить из памяти, и Авья закрыла глаза, погрузившись в мысли о родной библиотеке. Не потребовались ни заклинания, ни лишние слова – только нарисовать мысленно место, живописать до мельчайших деталей, всем сердцем пожелать оказаться именно там, а не где-то ещё, ощутить звуки и запахи, а после открыть Ключом в воздухе невидимую дверь. Авья знала, что если она отпустит Ключ, тот повиснет в воздухе; и дверь, конечно, тоже звучит весьма метафорически, потому что на самом деле это скорее портал, эдакое зыбкое отражение желанного места посреди другой реальности, который идёт кругами, как озерцо, если к нему прикоснуться. Но и порталом называть неправильно: в волшебных мирах, где ей доводилось бывать, порталы никогда не выглядели так и никогда не открывались так.

В своё время, давным-давно, Авья наткнулась на брошенное логово чернокнижника случайно, когда творила кровавую магию в поисках создателя гнили на истерзанном её серпом трупе некогда разъярённого медведя (скорее уж, страшную пародию на медведя: туша, вывернутая наизнанку, вот кем он стал) – не просто зверя, а поднятого мертвеца, одержимого множеством верещащих от злобы, боли и страха обрывков мёртвых душ несчастных. Таких тварей в местах, где её молили о помощи, называли вийöмöн-вийны – те, кто не дают житья; их творили злонамеренные чародеи, а потому местные обратились к пришлице, нисколько не менее аддзысь, чем творец их ночных кошмаров, но хотя бы не столь же злобной и не желающий забрать их жизни в никуда. Авья не знала их, они не знали её – иначе бы не подошли. Другого аддзысь она отыскала: кровавая нить тянулась от его творения до него самого; и порезала его серпом, едва сумела переломить волю в коротком и нисколько не зрелищном для стороннего наблюдателя поединке воль. Авья вытащила осколки его души, вырывая их из агонизирующего тела, и наполнила себя его силой; сумасшедшие аддзысь ей были милы одним – их мощи хватало на добрый десяток переходов между мирами, так что не Авье жаловаться на сложности и аморальность убийств.

Живущий на заброшенной мельнице безумный злобный сьӧд-аддзысь – архетипичен и симптоматичен.

Ничего примечательного, на первый взгляд, в домике при мельнице не было, если не считать, конечно, озерца крови на полу и изрезанного серпом мёртвого тела порочного колдуна, который уже никому не причинит зла; пожалуй, зайди Авья сюда в поисках приюта, она бы поняла лишь то, что здесь ей находиться не хочется и что стоит убраться подальше да побыстрее, пока не накликала беду, но она-то знала, чьё это убежище. Сьӧд-аддзысь должен был где-то колдовать, собирать из кусков плоти тварей, хранить расходники и старинные книги со знаниями, которыми лучше не владеть, но здесь – вопиюще пусто, разве что разложившиеся обрывки мешков, крошащиеся глиняные черепки бывшей посуды, остовы истлевшей мебели да белая пыль по углам; а уходить без артефактов некогда коллеги – преступно. Они ему не понадобятся, а ей – более чем.

Вот только в домике мельника ничего не нашлось. Она обошла дом несколько раз, заглянула в сырой злачный подвал и на ветхий чардак, простучала стены и полы, ощупала пространство, разворошила сломанный пополам комод, один из немногих оставшихся предметов мебели, и остановилась у выхода, а значит, пора зайти в саму мельницу. По личному опыту Авья знала: как правило, деревенскими сектантами оказываются кузнецы или мельники, а всё зло обитало на отшибе жизни. Кузнецы чаще обращались к духам и иного рода сомнительным сущностям в поисках знаний, да и те сами тянулись к кователям подземных металлов, будто к старым друзьям; и искали защиты, конечно: близость пламени всегда опасна. Мельники же скорее вынужденно уживались с нечистью, правящей ветром и водой, и старались с ними не ссориться; а не ссориться с нечистью без подношений бывает сложно. Авья не осуждала ни тех, ни других – и всё понимала.

Она ступила за порог, и таёжный лес, в какой ни всматривайся, а проблеска света не увидишь, обступил со всех сторон; густо пахло сырой землёй, хвоей, туманом и мхами, но над головой не улетали в тёплые края клиньями птицы, не жужжали сонно осенние жуки: лес затаился, то ли злобно, то ли опасливо, и не дышал – разве что вялый ветер лениво шуршал самыми кронами и отцветающими травами и водил незримыми пальцами по поверхности речушки, и мельницы не скрипели – ни водяная, ни ветряная.

Авья закатала левый рукав до локтя и взялась за серп. Ей, вероятно, понадобится кошшись, поэтому она прорезала кожу чуть ниже локтя, добавив новый штрих к узору шрамов, и прочитала заклинание призыва; искатель не заставил себя ждать. Похожий на нечто среднее между рысью и лисой, он подбрёл вперёд, к мельнице, принюхиваясь и едва слышно урча: кошшись видели сокрытое и видели многими и многими способами; Авья же двинулась следом, отставая на два шага, чтобы не мешаться под мягкой поступью призрачных лап, и ускорилась, когда кошшись, нечто среднее между кошкой и ящерицей, сорвался с места – взял след. Чем ближе к мельнице, тем тревожнее становился кошшись, тем старательнее рыл носом землю, тем чаще оглядывался на призывательницу, проверяя, не отстала ли она, тем заунывнее подвывал, тем нервознее подпрыгивал на месте; искатель прошёл через стену, а Авье же потребовалось открыть дверь.

Мельница встретила её затхлостью, скрипящими под каждым, даже самым аккуратным, шагом полом, паутиной по углам и таким слоем пыли, что Авья чихнула. Глаза её заслезились, и она, шмыгнув носом, натянула на лицо шарф; правда, сильно лучше не стало. Кошшись урчал где-то внизу, под полом, и Авья, придирчиво осмотревшись в неровном свете магического синего огонька, от какого рухлядь вокруг отбрасывала поистине демонические тени, отыскала люк. От него так и тянуло запечатывающей магией; но если кошшись свободно проходили через любые (за парой, конечно, исключений, известных отнюдь не всем, равно как и, впрочем, заклинание призыва кошшись) преграды, какие бы волшебные стены ни возводил чародей, то его коллеге по нелёгкому ремеслу стоило постараться, чтобы разрушить барьер и печати. Наверняка там, под хлипким полом, кряхтящим, но не ломающимся под ударами ногой, и притаилась его лаборатория; и наверняка поэтому кошшись так ворчал и тревожился внизу.